АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 45)

– Пособить нужно, – продолжал из-за двери дворецкий, пока она металась между кроватью и сундуком.

– А чего ж Степан не поможет? – отвечала она, впрыгивая в штаны и завязывая башмаки.

– Он тут не помощник, – отвечал Тихон. – Тут не сила нужна, а ловкость.

Она наконец была готова. Глянула быстро в зеркальце, взъерошила волосы, чтобы вид был более диким, мальчишеским, и отперла дверь. На пороге стоял Тихон и благожелательно улыбался, глядя на нее.

– Спишь, Никанорушка, без задних ног, – сказал он, – а солнушко уж к обеду движется.

Ника скроила сокрушенную физиономию: простите, дядя Тихон, виноват, больше не повторится.

– Ничего-ничего, – отвечал дворецкий, – спи, пока спится. Пока нет хозяйского догляду да старость постылая не пришла. Тогда уж и захочешь поспать, а не выйдет. Тогда уж только вечным сном… Иди за мной.

Недоумевая, что должны были означать в устах Тихона такие замысловатые присказки, Ника послушно двинулась следом. Они с дворецким спустились в подвал, шли в темноте мимо труб да проводов – во дворце Саввы Тимофеевича не только водопровод был проведен и отопление, но также и электричество с лампами в десятки свечей.

Наконец они остановились возле неприметной дверки.

Зябкий холодок прошел по спине Ники.

– Чего там, дядя Тихон? – спросила она вдруг охрипшим голосом.

– Сейчас узнаешь, – ласково отвечал тот.

Он зазвенел ключами, отпирая замок, распахнул дверь, щелкнул выключателем. Каморка осветилась изнутри неяркой лампочкой, такой тусклой, что углы оставались в полутьме. Это было подсобное помещение, тут хранился всякий хозяйственный скарб – метлы, банки с краской, ящики с гвоздями и прочее в том же роде. Поблескивали оцинкованные тазы и ведра, бледно голубели мешки с цементом.

Тихон повернулся к ней, вот только глаза его были уже совсем неласковые.

– Заходи, – сказал он коротко.

– Дядя Тихон, вы чего это? – она попятилась.

Но далеко упятиться ей не дали, дворецкий огромной своей лапищей схватил ее за руку, потянул на себя.

– Иди сюда, дурында!

Она похолодела: знает, все знает! Сейчас снасильничает, прибьет до смерти и прямо тут и спрячет, среди лопат и ведер. Ночью, наверное, вернется, разрежет на части, по тазам разложит да и вынесет на свалку. Хозяину скажет, что сбежала, ищи потом свищи Нику-Никанора.

Он все тянул ее к себе, внутрь, в каморку, а у нее не было сил ему сопротивляться, да и где ей сопротивляться этой страшной, этой бычьей мощи? Кричать бесполезно, подвал, наверху никто не услышит. Она собралась с силами, рванулась из цепенящего душу холодного страха, быстро и точно лягнула дворецкого промеж ног – спасибо, хитровская школа!

Тихон взвыл, согнулся, но руку ее не отпустил. Она заплясала вокруг, свободной рукой нанося ему быстрые беспорядочные удары по чему попало – по плечам, по груди, по лицу, стараясь растопыренной, как у кошки лапой, расцарапать глаза. Но ничего у нее не выходило – не хватало сил, да и руки были коротки.

Понимая, что пропадает, Ника пошла на хитрость. Не тянула теперь назад, не вырывала пойманную руку, а, напротив, подскочила поближе, да и ткнула пальцем Тихона прямо в правый глаз. Он скрипнул зубами и наконец выпустил ее руку. Она была свободна! Однако, пока Ника плясала вокруг дворецкого боевой свой танец, они развернулись, и теперь он стоял, загораживая ей выход из каморки, как циклоп загораживал Одиссею выход из страшной своей пещеры.

– Что ж ты делаешь, поганка?! – прорычал он, прикрывая рукою подбитый глаз. – Я ведь добра тебе желаю…

– Какого такого добра? – крикнула она. – Снасильничать хочешь?

– Да кому ты нужна, лягушка, – отвечал он. – Ты просто посиди тут несколько часов, это для дела нужна.

– Какого еще дела?

– Хозяина спасти, – убедительно пророкотал Тихон. – Он не в себе сейчас, ему покой нужен…

– А я тут при чем?! – Она все прикидывала, как бы обойти ей огромную тушу дворецкого да вырваться из каморки.

Вид у Тихона неожиданно сделался виноватым.

– Не могу я тебе всего сказать, – пробормотал он. – Одно знаю – нужно тебе тут пару часиков посидеть, от этого всем только лучше будет. А больше ничего не спрашивай.

Она поняла, что времени у нее нет совсем, если она не вырвется сейчас, то не вырвется никогда и так и закончит жизнь свою здесь, в сумрачном подвале.

– А-а-а-а-а! – заверещала она так, что у самой в ушах зазвенело, и ласточкой бросилась вниз, чтобы проскочить у него между ног.

Но Тихон, несмотря на свои размеры, оказался неожиданно расторопен и ухватил ее рукой за рубашонку. И тут же, не теряя времени попусту, с маху уселся на нее всей своей бегемотовой тушей.

Ника услышала, как под страшной тяжестью хрустнули ее ребрышки, и глаза заволокла спасительная тьма…

Глава восемнадцатая. Багровый призрак

День 13 мая 1905 года выдался в Канне на диво теплым и ласковым. Легкий ветерок обдувал пальмы, солнце, как это бывает на юге Франции перед купальным сезоном, казалось, заливало своим светом весь подлунный мир, и не было уголка, куда бы не достигло оно своими благодатными лучами. Лучи эти отражались от морской глади и как будто возвращались обратно в небеса, делая солнечное сияние почти нестерпимым. Правда, само море в мае тут было еще холодным, так что, хотя загорающие уже расположились на берегу в достаточном количестве, мало кто решался окунуться в воду, а если и находились такие рахметовцы[13], то, нырнув пару раз с головой, они выскакивали, как ошпаренные, и с замирающим сердцем мчались обратно на берег, где блаженно разваливались на лежаках и полотенцах, грея под теплыми лучами оледеневшие от воды бока, спину и грудь.

Отель «Рояль» располагался почти на берегу, отделенный от моря расстоянием в какую-нибудь сотню аршин. Игравший во дворе духовой оркестр слышен был и на пляже, его низкие басы распространялись по воздуху даже над водой, нигде не встречая себе никаких препятствий.

По набережной не торопясь гуляли редкие пока еще отдыхающие, среди которых большинство составляли русские подданные. Морозов и Зинаида Григорьевна сидели на набережной. На столике перед ними стояли тарелки с сэндвичами и два бокала с вином.

– Все же, может быть, тебе не пить сейчас? – осторожно сказала жена, с некоторой тревогой глядя на неожиданно веселого Савву Тимофеевича. – Ты же знаешь, доктор Селивановский не одобряет.

– Пес с ним, с Селивановским, – отвечал мануфактур-советник. – В кои-то веки у меня хорошее настроение, когда и выпить, как не сейчас?

Зинаида Григорьевна заметила, что лекарства нельзя мешать со спиртным. Савва Тимофеевич отвечал, что в таком случае он похерит лекарства, да и вообще, довольно говорить о хворях, говорить надо о чем-нибудь хорошем.

Он с величайшим удовольствием отпил из бокала, откинулся на стуле, повернул голову налево, провожал глазами идущих мимо отдыхающих.

– Кругом русская речь, – сказал он, – как будто бы никуда и не уезжали.

– Тебе нравится Канн? – спросила она чуть более суетливо, чем ей бы самой хотелось. – Если хочешь, мы могли бы переехать сюда насовсем или хотя бы пожить тут подольше.

– А дело, Зинушка? – спросил он, переводя глаза на море. – Кто будет управлять мануфактурой, если я поселюсь в месте светлом, месте злачном, месте покойном?

Жена отвечала, что есть Назаров и Колесников, да и вообще, дело на Никольской мануфактуре поставлено столь широко и прочно, что и управлять им особенно не надо, все само идет по привычной колее.

– Может, и так, – сказал он рассеянно, – может, и так.

Она улыбнулась, но улыбка получилось какой-то вымученной. Несмотря на хорошее настроение мужа, Зинаида Григорьевна поглядывала на него с тревогой. В этом его хорошем настроении чудились ей черты страшного заболевания, которое диагностировали у Саввушки доктора.

– Маниакально-депрессивный психоз – таково мнение консилиума, – объявил доктор Селивановский. – И я с ним вполне согласен.

– Что за психоз такой? – всполошилась Зинаида Григорьевна.

– Чередование депрессии и мании, – загадочно объяснил доктор. – Или, говоря проще, возбужденного состояния с подавленным.

– Так это и у здоровых людей бывает, разве не так? – робко спросила она.

Доктор объяснил, что у здоровых людей эти смены настроения не имеют такой силы. Находясь в депрессивном, то есть подавленном состоянии, больной может покончить жизнь самоубийством. Находясь же в состоянии маниакальном, возбужденном, сам способен кого-то убить. Она, наверное, помнит, как в прошлом году Савва Тимофеевич считал, что врачи вокруг него не врачи, а шпионы. Это как раз было проявление мании.

Она пришла в ужас. Но ведь от этого есть лекарство, ведь должно быть, не так ли? Селивановский несколько уклончиво отвечал, что от этого есть лечение и если точно следовать рекомендациям, возможна длительная ремиссия, то есть спокойное состояние психики и здравый взгляд на вещи.

– А в целом, как говорили древние, ме́дикус ку́рат, нату́ра са́нат[14]. Надо больше отдыхать, бывать на природе, радоваться жизни и меньше беспокоиться – в особенности же о вещах, которые беспокойства не заслуживают.

Несмотря на успокаивающие интонации доктора, проклятый психоз сильно действовал ей на нервы. Между нами говоря, в последние годы Савва истерзал ее и без всякого психоза. Чего стоит одна только интрижка с этой дрянью, актеркой Желябужской!