АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 46)

– Не зови ее дрянью, – Морозов поморщился. – Она не сделала ничего плохого. Она просто запутавшаяся женщина. И она… она все равно не любит меня. Тебе незачем ревновать.

Жена кивнула: хорошо. Хорошо, она не будет ревновать. Главное, чтобы он чувствовал себя лучше. Ведь он чувствует себя лучше, не так ли?

Он улыбнулся. Конечно, ему лучше. Ему намного лучше. Действует и лечение, которое прописали доктора, и гимнастика, и море. Море – это величайший подарок природы. Море и солнце. Даже тяжелый сумасшедший не сможет устоять перед их совместным обаянием. А он не сумасшедший, что бы там ни писали в газетах, у него просто расшатаны нервы. Или она думает иначе?

Нет-нет, конечно, нет, она так не думает. То есть она думает именно так. Одним словом, заторопилась Зинаида, чувствуя, что совершенно запуталась, она думает, что у Саввушки нет, конечно, никакого сумасшествия, а просто небольшая неврастения…

Неврастения, горько усмехнулся Морозов. Как будто он не взрослый мужчина, а кисейная барышня. Спасибо, хоть не родильную горячку ему приписали.

Возле столика их появился официант, с небольшим поклоном протянул Савве Тимофеевичу записку.

– Что это, – удивился Савва, – от кого?

– Это просил передать один русский господин, – отвечал официант. – С большой черной бородой. Он стоял вот там.

И гарсон указал в сторону оркестра. Но там, впрочем, никаких господ с бородой уже не наблюдалось.

Морозов хмыкнул, развернул листок, пробежал его глазами. Лицо его так страшно изменилось, что у жены забилось сердце в предощущении какой-то неминуемой беды.

– Что такое, Саввушка? – спросила она с тревогой. – Что там такое?

Он перевел на нее странно пустые глаза. Она похолодела – так и есть, приступ, начинается приступ. А доктор Селивановский, как назло, отправился в город. Что же делать теперь, что ей теперь делать?!

К счастью, мануфактур-советник страшным усилием воли овладел собой. Глаза его не перестали быть слепыми, но говорил он вполне разумно.

– Ничего, – отвечал он какими-то замороженными губами, – ничего. Мои европейские контрагенты сообщили о временных трудностях с продажами. Будут некоторые финансовые потери, но ничего, мы продержимся.

Ей почему-то показалось, что он говорит неправду и беда, которая явилась ей в выражении его лица, никак не связана ни с какими европейскими поставками. Но он не смотрел на нее, он думал о чем-то своем, чужом и страшном.

– Вот что, Зинуша, – хрипло проговорил он, глядя куда-то в сторону, – сделаем так. Ты сейчас поедешь в банк и снимешь там со своего счета деньги.

– Сколько? – спросила она.

Он беззвучно пошевелил губами, словно глухонемой, потом спохватился.

– Пятьдесят тысяч франков, – сказал он.

– Пятьдесят тысяч? – изумилась она. – Но это большие деньги, выдадут ли мне их сразу?

– Выдадут, – механическим голосом отвечал мануфактур-советник, – сделай так, чтобы выдали.

Она смотрела на него с испугом: но зачем ему нужны пятьдесят тысяч? Неважно, отвечал он, неважно. Придут люди, им надо будет отдать. Но как же она повезет такую сумму, ведь это опасно?! Пусть возьмет доктора Селивановского, пусть он поедет с ней.

– А ты? – она смотрела на мужа со страхом, не понимая причин такой резкой перемены.

Ему надо сделать кое-какие дела. Она же пусть едет в банк, прямо сейчас.

– Хорошо, – испуганная и недоумевающая, она поднялась из-за столика. – Хорошо, я уже иду.

Он дождался, пока она дойдет до отеля, потом снова развернул листок.

«Господин Морозов, ваши дети похищены, – гласила записка. – Если хотите когда-нибудь увидеть их живыми, вам придется выполнить наши условия. Первое – передайте нашему человеку 50 тысяч франков. Он сам вас найдет и произнесет условное слово „дети“. Дальнейшие условия будут оглашены позже…»

– Когда-нибудь увидеть, – прошептал Морозов, не помня себя. – Живыми увидеть…

У него задергался правый глаз, потом задрожали пальцы правой руки. Чудовищным усилием воли он попытался овладеть собой, но не смог: рука по-прежнему дрожала, глаз дергался. Тогда он сунул правую руку в карман пиджака, а левой с силой надавил на щеку и стал ее массировать.

– Первым делом, – сказал он вслух. – Первым делом надо… Что надо первым делом?

Он отнял руку от лица. Глаз его по-прежнему дергался, но он уже не обращал на это внимания. Он поднялся с места и быстрым шагом двинулся в сторону отеля. Там он подошел к стойке портье и, сняв трубку телефона, попросил у французской барышни, чтобы его соединили с Москвой.

Он нестерпимо долго стоял с трубкой возле уха, отсчитывая томительные секунды, пока наконец телефонная барышня не объявила, что трубку никто не берет. Он сделал минутную паузу, произвел новый вызов, потом еще и еще – все было тщетно, трубку никто не брал.

– Но этого просто не может быть… – пробормотал Морозов. – Должен же остаться дома хоть один живой человек. Или они перебили всех?

Тут он ощутил, как задергалась у него челюсть, замерло, а потом заскакало, как безумное, сердце в груди. Перед глазами, как живые, встали его младшие дети – одиннадцатилетняя Елена и совсем маленький Саввушка. Елена стояла насупившись, словно обиженная за что-то на отца, Саввушка махал пухлой ручкой, улыбался и неслышно что-то говорил.

Потом в мозгу Морозова что-то моргнуло, и он увидел детей уже скорченных, окровавленных, недвижно лежащих на полу. Не в силах выдержать это зрелище, замычал, зажал глаза руками. Но и во тьме, воцарившейся перед его мысленным взором, не было ему успокоения. Восстал из темноты багровый, окровавленный призрак с чертами Леонида Красина, прохрипел с укором: «Надо было соглашаться, надо было делать, как мы сказали. А теперь уж поздно, поздно, отдай хоть все свое состояние, а все равно детей не вернешь. Потому что, покуда ты жив, не жить твоим детям – ни старшим, ни младшим».

Руки Саввы тряслись, судорожно ощупывали карманы, будто искали что-то важное. Наконец нашли – красивый хромированный браунинг, словно самим Сатаною подсунутый им в пиджак. Вот же, вот он, выход… Если умереть, никто не будет в претензии, никто не посмеет ему угрожать, и главное, никто не покусится ни на детей его, ни на мать, ни на других близких и любимых.

Давай, говорил ему багровый призрак, попробуй! Бежать хочешь? Не сбежишь… Призрак подначивал, подзадоривал, обрушивал остатки воли Морозова, уничтожал последние бастионы здравого смысла. Ты слабый, говорил он, ты трусливый, ты не сможешь!

Нет, смогу, в отчаянии думал Савва Тимофеевич. Смогу, смогу, только бы знать, что все не зря, только бы знать, что дети спасутся. Но его убийцы в покое не оставят никогда, хоть бы даже он отдал им все свои деньги, они будут идти за ним и требовать свою вечную кровавую мзду… Да, так, значит, решено, решено. Вот только что-то еще нужно, что-то еще требуется, но что именно, он не помнит, позабыл… Это говорил ему Загорский, он говорил ему что-то очень важное – как назло, совершенно вылетело из головы, но ничего, ничего, он вспомнит, вспомнит…

И он все-таки вспомнил, он вспомнил. Дрожащей рукой нашарил на столе блокнот, вырвал оттуда листок. Взял со стола перо, окунул в чернильницу, неровно надавливая, написал: «В смерти моей прошу никого не винить».

– Вот так хорошо, – зашептал он, – так хорошо…

И вытащил из кармана браунинг. Услышал, как в двери зашебуршала отмычка, понял, что это они пришли, они, не только за жизнью его, им мало одной только жизни, они пришли уже и за душой его. Торопясь, Морозов поднес браунинг к груди, нажал на спусковой крючок.

Зинаида Григорьевна с саквояжем, полным денег, отпирая дверь в номер, услышала, как за дверью раздался не слишком громкий, суховатый щелчок. Зинаида Григорьевна еще не поняла, что случилось, а сердце ее почему-то обмерло, и ноги вдруг стали ватными. Она рванулась к комнате, туда, где должен был быть Савва, но ноги все не шли, и все казалось, будто она, как во сне, движется медленно-медленно, и даже сам воздух как будто сделался вязким и непроходимым.

Однако она все-таки преодолела эти несколько саженей, прорвалась сквозь глухую бесцветную преграду, распахнула дверь. Сначала она ничего страшного не разглядела, но потом взгляд ее, блуждавший по сторонам, ударился о преграду. Она увидела диван, и на диване этом, полусидя, откинулся на спинку Савва. Руки его были сложены на животе, на груди расплылось кровавое пятно, глаза были закрыты. Правая рука была разжата, на полу лежала предсмертная записка и браунинг…

Секунду Морозова смотрела на мужа, не веря глазам. Казалось, все вокруг застыло, звуки словно истребились из мира, видно было только лицо Саввы, на удивление безмятежное. Она смотрела и смотрела и не могла ни двинуться, ни слова выговорить. Только что-то странное все время беспокоило ее, не давало полностью уйти в беспамятство. Она с трудом перевела взгляд и увидела, что в раскрытом окне колышется занавеска.

Постой-постой, зашептал ей кто-то в ухо, занавеска… Почему она колышется, что бы это такое значило? Мысли ее шевелились с трудом, словно по голове от души ударили чем-то тяжелым. Окно, занавеска, ветер… Но погодите, когда она выходила из комнаты, окно ведь было закрыто. Кто же и зачем открыл его?

Зинаида Григорьевна сделала два шага, немеющей рукой откинула занавеску в сторону. Вдалеке, по бульвару, отделявшему гостиницу от набережной, стремительно убегал человек. Черные волосы, крепкая спина, ноги, работавшие словно маховик, – где-то она его видела… Но где?