АНОНИМYС – Дело Саввы Морозова (страница 15)

Она так была зла, что даже выдернула свою руку из-под его ладони.

– Прикажете вернуть гонорар? – только и спросила она.

Он улыбнулся и покачал головой: нет, она ведь справилась с заданием. Гонорар остается в полном ее распоряжении. Она посмотрела на два пирожка, лежавших на тарелке, – вся предыдущая жизнь взывала к тому, чтобы она забрала их, не оставляла тут, раз уж заплачено. Но ее так обидели, так обидели… Нет, она будет гордой, неприступной, а пирожки пусть едят сами!

Не сказав больше ни слова, Ника гордо – и неприступно, да-да! – вышла вон из чайной.

– Девчонка обиделась, – заметил Ганцзалин, засовывая пирожок с ливером в рот целиком.

– Ребенок, – пожал плечами статский советник.

Помощник поглядел вслед мадемуазель Шульц с некоторым сомнением, но спорить не стал. Хозяин между тем объяснял ему план дальнейших действий. Убийство жандармского филера, очевидно, было делом неслучайным. Ника подробно описала господина с тростью, за которым следил филер, и Загорский немедленно опознал по описанию Леонида Красина.

Убил ли филера сам Красин – на этот счет у Загорского имелись серьезные сомнения. Он уже добрался до начальства покойного и узнал, что тот следил за Красиным: тот был единственным членом ЦК РСДРП, которого не сумели посадить после Кровавого воскресенья. Здесь интересующая его линия обрывалась, нужно было заходить с другого конца.

Пока же следовало провести передислокацию. Ника отправляется в запас, ее место занимает Ганцзалин. Понятно, что наблюдать за Морозовым ему будет гораздо труднее, чем малолетнему сорванцу, но делать нечего, другого выхода не видно. Придется ему мобилизовать все свои способности к мимикрии…

– Мимикрии? – переспросил китаец, скорчив рожу.

Да, мимикрии, кивнул статский советник. В данном случае речь в первую очередь идет о маскировке.

– Говорят наобум, а ты бери на ум, – пробормотал недовольный помощник.

– Именно так, – согласился Загорский. – Бери на ум, тем более что тебе не впервой.

Сказав так, он встал и вышел из чайной. Китаец проводил его задумчивым взглядом, потом взял с подноса пирожок, откусил кусок и медленно стал его жевать – не пропадать же добру, в самом-то деле.

Загорский же тем временем направился по хорошо известному ему адресу в Камергерском переулке, где располагался Московский Художественный театр под руководством господ Станиславского и Немировича-Данченко. Беспрепятственно зайдя со служебного входа, он очень скоро оказался перед дверями, ведущими в кабинет самого Константина Сергеевича, в деловых кругах Москвы имевшего известность как представитель почтенного купеческого семейства Алексеевых, а среди московской интеллигенции – как удивительный режиссер и основатель самого модного в России театра.

Впрочем, сейчас для театра этого настали нелегкие времена, и это служило для Станиславского источником самых мрачных размышлений. За прошедший год из-под театра были выбиты важнейшие опоры. Умер Чехов, бывший его главным автором и, если хотите, символом, ушел Морозов, поддерживавший театр не только финансово, но и организационно, и психологически. С театром рассорился Горький и в своем босяцком духе поносит его и его руководителей публично. Актриса Андреева-Желябужская, когда-то, как считали некоторые, бывшая украшением театра, интригует теперь против его основателей. Все это в конце концов вызывает недоумение и даже презрение публики, на которой театр держится.

К счастью или к сожалению, додумать свои тяжелые мысли Станиславский не успел: доложили, что к нему пришел некий статский советник Загорский по делам, не терпящим отлагательства. Недоумевая, что еще за Загорский, Константин Сергеевич тем не менее велел просителя впустить.

Когда тот вошел в кабинет, Станиславскому, который, как всякий почти режиссер, неплохо разбирался в людях, сразу сделалось ясно, что перед ним не какой-то сумасшедший поклонник и не театральный графоман, принесший пьесу для постановки, а лицо весьма и весьма серьезное.

Нестор Васильевич не возражал: действительно, лицо он серьезное и занимается по преимуществу серьезными же делами.

– Так чем могу служить? – осведомился Станиславский, жестом приглашая статского советника сесть.

Тот отвечал, что по поручению командующего Отдельным корпусом жандармов генерал-майора Рыдзевского он расследует деятельность шайки революционеров, чьей целью является свержение действующей власти и шире – императорского дома Романовых.

Услышав такое, Константин Сергеевич слегка побледнел: какое же отношение его предприятие может иметь к заговорщикам и революционерам? Театр – дело сугубо гражданское, мирное, он, так сказать, самой природой призван к пропаганде доброты и человеколюбия…

– Да-да, – кивнул странный посетитель, – именно так оно все и начинается, с доброты и человеколюбия. Потом вдруг, откуда ни возьмись, возникают всякие там либертэ, фратэрнитэ и эгалитэ. Дальше в ход идут Маркс с Энгельсом, разнообразные Бакунины и Кропоткины, а заканчивается все покушением на царственную особу. Не так ли, господин режиссер?

Станиславский только руками развел: воля ваша, не возьму в толк, о чем речь. А речь, как оказалось, вот о чем. Жандармам сделалось известно, что в Московском Художественном театре имеются люди, скажем так, неблагонадежные, и даже более того, революционных воззрений.

– Помилуйте, какие там могут быть воззрения у актеров! – перебил его Станиславский. – Актеры – это существа природные, вроде собак и кошек, а много ли вы знаете собак или кошек с воззрениями, тем более – с революционными? На что их выдрессируют, то они и делают.

– А как же госпожа Андреева-Желябужская? – в свою очередь перебил его статский советник. – Она ведь далеко не собака и даже не кошка, а, насколько нам известно, социал-демократ, и даже более того – член партии большевиков.

Ах, Андреева! Ну, что касается этой дамы, то господин Загорский может прямо сейчас арестовать ее и даже посадить в Петропавловскую крепость, может пытать ее, рвать ей ногти раскаленными щипцами, может даже расстрелять – он, Станиславский, ни слова не скажет против и, может быть, даже станет аплодировать нашим доблестным жандармам.

Статский советник прищурился: это вы так говорите потому, что знаете, что ее сейчас в Москве нет. Ничего подобного, возразил режиссер, я так говорю, потому что Андреева, как та самая собака, покусала руку, которая ее вскормила.

– Вы под кормящей рукой разумеете Савву Морозова? – осведомился Нестор Васильевич.

Нет, не Савву, хотя она и Савву тоже цапнула. Но сейчас речь не о нем, а о Художественном театре. Кем бы она была без них? Рядовой домохозяйкой, обычной матерью семейства, простой женой действительного статского советника. Театр же…

– То есть вы с Немировичем? – перебил его Загорский.

Нет, не они, а театр, хотя и они, конечно, тоже… Одним словом, ее призрели, дали ей работу, обучили актерскому мастерству, сделали звездой, примой – хотя у них в Художественном театре все равны и прим тут нет.

«Если не считать Книппер-Чехову и твою жену Лилину», – подумал Загорский. Станиславский, споткнувшись о его внимательный взгляд, замолчал.

– Одним словом, – сказал он после небольшой паузы, – Андреева у нас больше не служит. При этом она еще и распускает о нас разные фантастические слухи, норовя побольнее ужалить театр.

– Какие же именно слухи распускает эта эксцентрическая дама?

– Самые дурацкие, – сердито отвечал Константин Сергеевич. – Она говорит, что у нас раскол, что дело падает, что я ухожу из Художественного театра и перехожу – подумайте только! – в Петербургский дамский театр.

– Это что за зверь такой? – изумился статский советник.

Оказалось, еще в конце 1904 года в прессе появились сообщения, что драматический театр Комиссаржевской реорганизуется в товарищество, которое составят ушедший из Художественного театра Савва Морозов, Максим Горький, сама Комиссаржевская и Андреева. Из-за двух последних театр и стал именоваться дамским.

– Но вы не собирались туда уходить?

– Нет, – с некоторой заминкой отвечал режиссер. – То есть я, возможно, что-нибудь у них бы поставил, но если и ушел бы, то никак не туда.

А куда же в таком случае ушел бы Константин Сергеевич? И вообще, почему он собирался куда-то уходить? Неужели из-за того самого раскола? И между кем и кем все-таки случился раскол? Не между основателями ли – Станиславским и Немировичем?

Все эти вопросы были заданы так быстро, что режиссеру понадобилось с полминуты, не менее, чтобы их осмыслить. Поле чего он решительно отвечал, что об уходе он не думал, что же касается раскола, то никакого раскола между ним и Немировичем никогда не было, а если и был, то все уже забыто.

– Так забыто или не было раскола? – не отставал статский советник. – Не понимаю, как можно забыть то, чего никогда не было.

Режиссер поморщился: откровенно говоря, у него сейчас совсем нет времени, ему надо идти репетировать с актерами…

– Подождет ваша репетиция, – не слишком вежливо прервал его Нестор Васильевич. – Я, господин Станиславский, настоятельно вам советую отвечать совершенно искренне. В противном случае я ведь отправлюсь допрашивать ваших актеров, а они, сами знаете, люди несдержанные на язык и такого про вас наговорят, что вы до конца дней не ототретесь. Так что уж лучше сами все расскажите – мой вам совет.