АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 39)
— Я полагал, что они собираются напасть на меня и отнять диппочту.
— Напасть на вас? — удивился Варенбург и обменялся быстрым взглядом с ротмистром. — Уверяю вас, ничего подобного Степан Игнатьевич не замышлял. Мы — не какие-то уголовники, а вполне легальная организация.
«Какого черта, — подумал Загорский, — что тут творится?» А сам сказал:
— В таком случае, прошу прощения. Как говорят, у страха глаза велики.
Варенбург опять задумался, поигрывая пистолетом. Сейчас, наверное, можно было попробовать выпрыгнуть из кресла и напасть, но Загорский не торопился. Кажется, полковник на перепутье и все-таки готов поверить его нехитрому объяснению. Ротмистр все равно смотрит волком, но решение принимает не он, а Варенбург. Если он не параноик, шансы у Загорского неплохие…
Наконец Варенбург кивнул, отпуская ротмистра. Тот по-военному щелкнул каблуками и вышел из кабинета. Полковник опустился в кресло, револьвер положил перед собой на стол.
— Ну что ж, Нестор Васильевич… — сказал он, но тут зазвонил черный телефон, стоявший тут же, на столе.
Полковник взял трубку, с минуту молча слушал, что говорят на том конце. Лицо его было непроницаемым. Потом он сказал: «Хорошо, жду» — и повесил трубку. Снова посмотрел на Нестора Васильевича, лучезарно улыбнулся и проговорил:
— Итак, ваше превосходительство, расскажите мне вашу жизнь, начиная, ну, скажем, с февраля 1917 года.
— Это будет долгий рассказ, — предупредил Загорский.
— Ничего, — успокоил его Варенбург, — время у нас есть.
Нестор Васильевич пожал плечами и начал повествование. Разумеется, истинную биографию рассказывать Варенбургу не следовало ни при каких обстоятельствах, так что приходилось выдумывать на ходу. Получалось это, судя по всему, неплохо, потому что полковник, кажется, совсем задремал. В сущности, можно было уже забрать пистолет и бежать, но Нестор Васильевич не затем сюда явился.
Впрочем, жизнь, как водится, внесла во все свои коррективы. И коррективы эти оказались неожиданными и пугающими.
В самый разгар истории дверь отворилась, и в кабинет вошел светловолосый молодой человек с синими, как небеса, глазами.
— Приветствую, господин Загорский, — весело сказал Серж Легран, неудавшийся студент Ленинградского Художественно-технического института. — Наконец-то вы добрались и до нас.
Нестор Васильевич бросил мгновенный взгляд на пистолет Варенбурга, но тот куда-то исчез. Вместо пистолета он увидел устремленные на него внимательные глаза полковника. «Старею, — подумал Загорский, — старею. Раньше я таких оплошностей не совершал».
— Вы, кажется, совсем не удивились, увидев меня, — небрежно заметил Нестор Васильевич, подбирая под себя ноги для прыжка.
— Нет, не удивился, — отвечал Легран. — Мне про вас рассказал аукционист мсье Дюпон. Пришел, говорит, этот бешеный князь Юсупов со своим еще более бешеным другом, требовали сказать, кто привез на аукцион русские картины. Человек слаб, и мсье Дюпон все вам рассказал. Но нас он боится больше, чем вас, и потому решил все-таки предупредить меня о вашем визите.
Пора, понял Загорский. Но опоздал с броском буквально на секунду.
— Вы, вероятно, хотите прибить нас с полковником и сбежать, — внезапно сказал Легран. — Вот только мы категорически против. Хотел бы заметить, что у входа в кабинет вас ждут вооруженные офицеры.
Нестор Васильевич метнул быстрый взгляд на окно.
— Кроме того, несколько человек я поставил на улице — если вы не боитесь сломать ноги и захотите выпрыгнуть из окна, — продолжал Легран. — И, наконец, зная ваши боевые навыки, я попросил полковника спрятать пистолет подальше.
Варенбург очаровательно улыбнулся.
Легран вытащил из кармана пиджака наручники.
— Мы готовы выслушать все ваши аргументы, но для нашего общего спокойствия все-таки наденьте на запястья это остроумное изобретение…
— Нет уж, увольте, — сказал Нестор Васильевич и одним махом выпрыгнул из кресла. — Попробуйте надеть сами, помогать я вам не буду.
Виктор Васильевич Варенбург второй уже час сидел над чистым листом, мучительно глядя сквозь него в метафизическую пустоту. Стихи не шли. Даже первая строчка, казалось бы, совершенно ясная, вертелась, ускользала между пальцев, как головастик в пруду.
Наконец он вздохнул и каллиграфическим почерком вывел на листе.
«Россия, милая Россия…»
Перо повисло над чуть тронутой чернилами белоснежной бумажной целиной. Что же дальше? На языке вертелось сокровенное, выстраданное…
«Не отдадим тебя жидам!»
Ну, предположим. Хотя, между нами говоря, уже ведь отдали. Кто правит в милой сердцу России, как не жидо-большевистская банда Троцкого-Рыкова? Получалось какое-то клятвопреступление. Обещаем, что не отдадим, а уж отдали все, что только можно и нельзя. Может быть, как-нибудь так тогда:
«Россия, милая Россия!
Отнимем матерь у жидов…»
Это уже совсем двусмысленно выходит. Вроде как собираемся зачем-то отнять у жидов какую-то их жидовскую мать. Которая, между нами говоря, нам и даром не нужна. Видите, милостивые государи, всюду, где только появляется еврей, все тут же идет наперекосяк. Даже стихотворения невозможно написать. Может быть, тогда вообще обойтись без их злокозненного семитского племени? Как-нибудь так:
«Россия, милая Россия,
Ты без евреев хороша…»
Ну, это, скажем, прописная истина, которую как-то даже стыдно вставлять в лирические стихи. И если уж взялись перечислять, без кого в России хорошо жить, надо составлять полный список. А это, пожалуй, выйдет уже не стихотворение, а целая поэма. Так сказать, по стопам классиков. У Некрасова было «Кому на Руси жить хорошо?», а у него будет: «Без кого на Руси жить хорошо». Впрочем, это не так важно. Важнее, без кого на Руси жить плохо. Ну, это всем известно: плохо на Руси жить без аристократии, без офицерства, без интеллигенции и вообще образованного сословия.
«Россия, милая Россия!
И как же ты без нас живешь?»
Варенбург поморщился: какое-то бабье всхлипыванье. А нужно что-то мужественное и одновременно трагически-эпохальное. Но где же взять это эпохальное, если вместо проникновенных строк лезут в голову вчерашние торги — на редкость, прямо скажем, удачные. Да еще и Лермонтов под ногами путается со своей немытой Россией, страной рабов, страной господ. Эх, поручик, легко вам было топтать нашу многострадальную родину гвардейскими сапожками в те времена, когда евреи не смели носа высунуть из своих местечек, а про большевиков с их «Капиталом» и вовсе никто не слыхивал. Нюхнули бы нынешнего аромату, поглядели, что сделали со страной воспеваемые вами рабы — небось сразу бы дали задний ход, дорогой Михаил Юрьевич!
Да-с, аукцион вчерашний прошел на удивление гладко. Тогда что же омрачает настроение русского патриота фон Варенбурга, что не дает ему создать стихотворный шедевр, не уступающий по своей мощи лучшим русским поэтам, таким как Пушкин, Лермонтов и даже, чем черт не шутит, братья Аксаковы?
Он напрягся и вспомнил, что ему мешает жить, что не дает сосредоточиться. А вспомнив, помрачнел ликом — ясным, светлым, иконописным почти. Оставил перо, поднялся из-за стола, перекрестился на икону, висевшую в углу кабинета. Прошел твердым шагом через всю комнату, вышел, спустился в подвал. Возле серой двери караулил двухметровый подъесаул Коровкин, настоящий богатырь, способный руками подковы гнуть. Увидев полковника, подъесаул поднялся со скамьи и внезапно почесал спину огромной лапищей.
— Ты чего чешешься? — брезгливо осведомился Варенбург. — Блохи, что ли, заели?
— Не могу знать, господин полковник! — браво отвечал Коровкин, потом сделал виноватое выражение лица и добавил. — Беспокоит что-то…
— Мыться надо чаще, вот и не будет беспокойства, — буркнул Варенбург. — Открывай.
Коровкин загремел ключами, массивная дверь, обитая листовым железом, тяжело, со скрипом отворилась.
Полковник вошел в небольшую подвальную тускло освещенную комнату, в дальнем углу которой стояла солдатская койка и тумбочка. На койке, заложив руки за голову, лежал седоволосый человек с черными бровями. Без всякого интереса посмотрел он на Варенбурга и продолжил разглядывать потолок.
Виктору Васильевичу подумалось, что господин большевик отличается немалым хладнокровием. Был бы он сам так же спокоен, окажись в плену, когда на горизонте — самые неясные перспективы? Кто знает, кто знает…
— Встать! — рявкнул Коровкин, видя, что пленник даже не пошевелился при появлении начальства.
Но Варенбург остановил его: не нужно. Им с господином Загорским предстоит серьезный и доверительный разговор. Если тот полагает удобным для себя лежать при беседе, что ж, пусть лежит.
— Намекаете на мое дурное воспитание? — ухмыльнулся Нестор Васильевич. — Однако вам ваше воспитание не помешало взять в плен человека, пришедшего к вам в гости.
— Если бы в гости, — вкрадчиво сказал Варенбург. — Вы пришли с дурными намерениями, и я лишь защищался. Тем не менее я полагаю, что вы уже созрели для серьезного доверительного разговора с глазу на глаз.
Загорский отвечал, что это очень может быть. Виктор Васильевич попросил Коровкина выйти и запереть их снаружи. Бравый подъесаул заметно обеспокоился.
— Не могу вас оставить с ним один на один, господин полковник, — проговорил Коровкин. — Объект очень опасен. Вчера, когда его брали, он изувечил пятерых. Притом, что люди были вооруженные, а он с голыми руками.