АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 25)
Можно было со спокойной душой отправляться в купе к Мезенцеву. Однако Нестор Васильевич по старой привычке доходить, как он говорил, до геркулесовых столбов, решил сделать еще один шаг вперед. В конце концов, если штурмовики не враги, они вполне могут стать союзниками. Вероятно, будь на его месте Дзержинский, Бокий или любой почти чекист, они бы побрезговали общением с этим отребьем. Но профессия научила Загорского не быть слишком щепетильным.
Нестор Васильевич отставил в сторону чашку с кофе, одернул пиджак и подошел к столику, за которым столпились штурмовики. Поднял руку вверх, выставив ладонь вперед, сказал негромко:
— Хайль![27]
Лица беседующих юнцов на миг окаменели, но уже спустя секунду они пришли в себя и отвечали нестройно, вразнобой: хайль… хайль! Рук, однако, поднимать не стали, отметил про себя Загорский, стесняются пока. Что ж, это, может быть, и к лучшему. У них, вероятно, еще не кончился романтический период опьянения национал-социализмом. С такими проще разговаривать.
— Позвольте представиться: Франц фон Браун, авиатор, — сказал Загорский, улыбаясь обаятельно, но строго. — Не мог не подойти и не поздороваться с молодыми патриотами Германии.
Из дальнейшего разговора выяснилось, что партайгеноссе Браун — непростая штучка. Оказывается, он не только был авиатором-любителем, но и сидел в одной тюрьме с самим Адольфом Гитлером — как раз по делу путча тысяча девятьсот двадцать третьего года, который бюргеры прозвали пивным.
По счастью, один из учителей немецкого у Нестора Васильевича был родом из Мюнхена, так что баварский акцент давался ему легко. Юнцы-фашисты взирали на отважного авиатора, знакомого с самим Гитлером, с благоговением. Исключение составлял их группенфюрер Ганс Вернер, который, кажется, был недоволен, что появился человек более авторитетный, чем он сам. Однако заказанное на всю компанию, а потом еще и дважды повторенное пиво окончательно растопило лед, и штурмовики с горящими глазами слушали байки господина Брауна о Гитлере, почерпнутые им из бульварных немецких газет, которые Загорский попросил у Бокия перед выездом.
Браун, в котором за версту было видать аристократа, тем не менее вел себя чрезвычайно просто и обаятельно. Даже фашистские лозунги из его уст звучали как-то необыкновенно симпатично, им сразу хотелось верить.
— Германия будет третьим рейхом, как предсказал великий наш философ Артур Мёллер, — разглагольствовал Браун-Загорский. — Тысячелетнее царство придет — и мы явим изумленному человечеству всю силу и величие немецкого духа. Мы восстанем из руин, как феникс из пепла, и все страны и народы преклонят перед нами головы, признавая наше интеллектуальное первородство и наше духовное превосходство. Нацизм — это вселенское лекарство от проклятой буржуазной немощи! Германия под водительством Адольфа Гитлера поведет мир к новым свершениям, мы преодолеем гравитацию и воспарим к звездам…
Тут, правда, Нестор Васильевич засомневался — не слишком ли фантастические картины он рисует? Того и гляди, вызовут психиатров простые бюргеры, с превеликим изумлением глядевшие с почтительного расстояния на их развеселую компанию. Впрочем, как говорили древние, цель оправдывает средства. Кто хочет стать своим среди фашистов, должен благоухать примерно так же, как пахнут они.
Нестора Васильевича несло. Он заклеймил евреев, цыган, славян и прочих унтерменшей[28], дал понять, что партия не потерпит на одном с собой поле коммунистов и других красно-розовых, и, наконец, нехорошо отозвался о гомосексуалистах, лесбиянках и каких-то загадочных моносексуалах, которых, кажется, сам тут же и придумал.
На самом пике охватившего его красноречивого камлания он вдруг умолк, обвел штурмовиков торжественным взглядом, отсалютовал фашистским приветствием, тихо произнес «хайль» и удалился под восторженные аплодисменты всей компании.
— С такими людьми, — после паузы заметил группенфюрер Ганс, — наша партия придет к власти на ближайших же выборах.
Нестор Васильевич между тем вернулся в поезд и начал свой обычный обход. Он еще находился в некоторой стыдливой эйфории от той чепухи, которую он только что нес, но ум его уже переключился на другие задачи. Если бы его спросили, чего ради он так надрывался, пытаясь понравиться этим глупым, развращенным сосункам, он бы, наверное, вспомнил свой старый принцип — искать союзников, где только можно. Однако дело было не в этом. Дело было в том, что мозг, точнее, недремлющая его часть, которая занимается не бытом, а вопросами жизни и смерти, уже предложила решение проблемы, которая толком еще не сформировалась. Фашисты нужны были, чтобы обеспечить безопасное прибытие в Париж ему и Мезенцеву.
Осталось только понять, от кого именно придется обороняться при помощи штурмовиков. Состав весело постукивал колесами, неуклонно удаляясь от станции, которую, возможно, в третьем рейхе назовут как-нибудь патетически, вроде «Явление партайгеноссе Брауна молодым патриотам».
Проходя по поезду, Загорский вдруг почувствовал на себе чье-то внимание, такое сильное, что казалось, будто наэлектризовался сам воздух. Электричество исходило из ближайшего купе, раскрытого настежь. На предыдущем перегоне здесь сидело обычное бюргерское семейство — отец, мать и чудесная белокурая девчушка лет пяти. Теперь в купе находились совсем другие люди. Что это были за люди, и почему их так интересовала его скромная персона?
Загорский остановился в коридоре, вытащил пачку сигарет, сунул одну в рот, рассеянно похлопал себя по карманам пиджака, озабоченно сказал:
— Вот черт, зажигалку забыл!
Он осмотрелся по сторонам и заглянул в ближайшее купе — то самое, где раньше ехала маленькая немецкая девочка со своими родителями. В купе было трое крепких мужчин, судя по выправке, бывших военных. Что-то в выражении их лиц было неуловимо знакомое, что-то такое, что отличает русского человека от представителя любого другого этноса. Увидев Нестора Васильевича, двое подчеркнуто безразлично стали смотреть куда-то вбок, и только один, сидевший у окна, взгляда не отвел.
Ага, кажется, он не ошибся. Впрочем, сейчас выясним.
— Извини, друг, спичек не найдется? — обратился Нестор Васильевич к ближнему.
Тот механически потянулся к карману, но сосед, человек с треугольным лицом и жесткими складками на щеках, еле заметно толкнул его локтем.
— Пардон, месье, — сказал он Загорскому на славном галльском наречии, — мы не говорим по-русски[29].
Ну да, как же, не говорят они! А эти двое по-прежнему не глядят на него. Нет, милые, с такими навыками не быть вам шпионами. Впрочем, сейчас им и не надо быть шпионами. Достаточно быть налетчиками.
— Не понимаете… — сказал Нестор Васильевич огорченно. — Как же это вам объяснить-то?
Тут лицо его просветлело, он вытащил сигарету изо рта и показал ее собеседнику. Потом сделал движение руками, как будто зажигал спичку.
— Спички, — сказал он. — Зажигалка, компрэнэ́?
Человек с внимательным взглядом кивнул и протянул Загорскому спички.
Какой-нибудь штабс-капитан белой контрразведки, судя по виду. Поди, у Врангеля служил, или у Юденича. А люди его, скорее всего, армейские офицеры. Нет, с такими лучше не шутить, такие шуток не понимают.
Загорский поблагодарил, отдал спички и вышел вон. Он шел по коридору и спиной чувствовал, как вслед ему
Ну-с, подведем промежуточный итог. Боевая группа обнаружена, люди это серьезные, хотя и не профессиональные разведчики. Жизнь эмигранта на чужбине трудна, многие достойные люди влачат жалкое существование на грани нищеты. Забрать важные дипломатические документы — это, безусловно, куш, который обеспечит им безбедное существование на протяжении, может быть, нескольких лет. Тут стоит рискнуть, и миндальничать, вероятно, они не будут. Скорее всего, операция начнется где-нибудь ночью, часа в три, когда все, по их расчетам, уснут. Вскрыть дверь в купе, придушить сонных дипкурьеров, забрать документы — дело одной минуты.
Ну, скажем, они с Мезенцевым предупреждены и спать не будут. Но все равно это ни от чего не гарантирует. Завяжется перестрелка, а в перестрелке ранить или убить могут кого угодно, в том числе и самого Загорского. Нет, такой вариант ему не подходит, у него другие планы. Тогда что? Перемещаться по составу в надежде, что их не найдут? Но состав короткий, ночью вагон-ресторан не работает. Враги погонят их по поезду, под удар попадут простые обыватели. В туалете не отсидишься, на улицу не сбежишь. Да и запрещает такие передвижения должностная инструкция, осаду надо держать в купе. Но как ее держать так, чтобы риск оказался минимальным?
И вот тут-то мозг Нестора Васильевича дал сигнал. О чем он думает, если задача уже решена? Штурмовики — вот их заслон. Вопрос только в том, как этот заслон выставить. Можно, конечно, попросить Ганса Вернера поставить своих парней перед их купе. Однако буквально ставить молодняк перед профессиональными убийцами — идея никуда не годная. Они перебьют и фашистов, и дипкурьеров. Есть, впрочем, одна интересная мысль…
Когда партайгеноссе Браун заявился в вагон, где ехали коричневорубашечники, это вызвало массу восторгов. Может быть, молодые фашисты надеялись на такую же вдохновляющую речь, может быть, на новую порцию пива. Однако ни того, ни другого не случилось. Браун отозвал группенфюрера Ганса на приватный разговор в коридор и поделился с ним своими опасениями.