АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 21)

Правда, лично ему все это не по нутру. Он желал бы настоящей, серьезной работы. Государственные тайны высшей секретности, политический шпионаж, в крайнем случае — научно-технический. Но, простите, откуда взяться политическому шпионажу в советской России? Все политические тонкости тут ограничиваются вопросом, кто кого сожрет в ближайшее время: Рыков — Троцкого, Троцкий — Сталина или Сталин — всех остальных.

Что же касается науки и техники, то говорить об этом в лапотной коммунистической России просто смешно. Конечно, остались еще отдельные умы, способные изобретать, но умы эти оттеснены на периферию, и нет системы, которая бы собирала и реализовывала все изобретения. Чем, простите, занимается сейчас хваленое ОГПУ? Мозговым радио Кажинского, шаманизмом Барченкова, еще какой-нибудь ерундой? Да Боже мой, пусть занимается, сколько хочет, за это время Запад уйдет на пятьсот лет вперед, и тогда уже никакие шпионы ничего не изменят.

Увы, то, что производит Россия сейчас, миру не интересно. Но ему по-прежнему интересно, что она производила раньше. Или хотя бы то, что она хранит в своих закромах. И в первую голову речь, конечно, идет о мировых шедеврах изобразительного искусства…

Тут мысли Леграна стали путаться, он потерял нить рассуждений и, откинувшись в кресле, захрапел — неожиданно громко для столь утонченного человека. Снились ему великие шедевры и их создатели, с которыми он спорил о мере прекрасного. Среди прочих явился ему и Рубенс. Это был усатый и бородатый господин в черном, с претенциозным выражением лица, больше похожий на мушкетера, чем на художника, и уж вовсе не похожий на свои картины с их бледно-розовой дородностью.

— Дорогой Рубенс, — с хмельным восторгом говорил Серж, подливая собеседнику виски, — милый ты мой Питер Пауль! Я тебе так скажу: нехорошо всех дам выставлять в образе молочных поросят. Тебе, видимо, нравятся пышечки — не возражаю. Но ведь надо же и о тех подумать, которые уважают изящество, хрупкость.

— А не пошел бы ты к бую, Серж, — с неожиданной откровенностью отвечал ему Рубенс, опрокидывая себе в глотку дармовой виски. — Мне нравятся толстые, вот я их и пишу. А ты можешь рисовать худых, я тебе что, запрещаю?

— У нас в двадцатом веке кругом демократия и никто никому ничего не запрещает, — с чувством отвечал Легран. — И я бы рисовал худых, но не могу.

— Что, таланта нет? — ухмылялся Питер Пауль.

Легран только отмахивался: талант тут ни при чем. Времена, когда художнику требовался талант, давным-давно кончились. Нынче пишет всякий, кому охота. Вот, например, самый знаменитый у них портрет — это «Черный квадрат» Малевича.

— Что за квадрат такой? — заинтересовался Рубенс, плавно переходя с виски на водку.

Ну, как бы это объяснить… Вот представь себе холст, белый. Представил? А на нем — большой черный квадрат. И больше ничего. И, главное, никто не знает, что это там изображено и что означает. Может, это взгляд из космоса. Может, теща Малевича. А может, и вовсе победа мировой революции во вселенском масштабе.

Такая идея Рубенсу не понравилась, и он стал буянить и бросаться бутылками и даже угрожать, что он сейчас сам из Леграна сделает черный квадрат или, говоря понятным языком, прореху на человечестве. Серж пытался его урезонить, но без толку. Одна из бросаемых бутылок очень метко попала Леграну в голову, после чего стало ясно, что если Рубенса не успокоить, он произведет мировую революцию не хуже Ленина с Троцким.

— Имел в виду я вашего Малевича! — кричал Рубенс, наступая на Сержа с палитрой в одной руке и кистью — в другой. — Тоже мне, «Черный квадрат»! Я за такие штуки любому могу холст на голову натянуть!

Видя, что художник — человек нервический и добром его не успокоить, Серж выхватил наган и выстрелил Рубенсу прямо в харю. Тот, однако, оказался крепким орешком — от выстрела у него только усы осыпались, а сам он продолжал наступать и размахивать кистью, норовя ткнуть ею в глаз и, возможно, даже лишить Сержа зрения. Со второго выстрела отпала борода, и только от третьего художник пошатнулся и превратился в розовую толстую купчиху, как будто это не Рубенс был, а русский художник Саврасов. Купчиха затрясла мощными мясами и сказала басом:

— За что, Легран, убил ты меня предательским и изменным обычаем?

Серж похолодел: неужели и в купчиху стрелять придется — а патроны между тем закончились. Однако пригляделся и увидел, что это уже не купчиха никакая, а Анатоль собственной персоной. Тот делал гимнастические движения и перебирал на одном месте ногами, словно бы шел спортивной ходьбой. Вид у него, впрочем, был нездоровый — лицо землистого цвета, а в груди торчал нож, воткнутый туда по самую рукоятку.

— Эй, Серж, — кричал кадавр, — нечего спать, идем со мной тренироваться! Здесь, на том свете, места много, куда хочешь, туда и беги…

На этой неприятной фразе Легран проснулся и увидел серенький ленинградский рассвет, неторопливо разворачивающийся за окном. Он заснул, как был, в рубашке и брюках. Видимо, Семен Семенович побоялся его будить и оставил на диване на всю ночь.

Легран подумал, что вчера он все-таки перебрал и последний бокал, как всегда, оказался лишним. Надо было хотя бы разбавить его содовой, бросить льда — в общем, произвести все те манипуляции, которые производят старые алкоголики, чтобы сойти за приличных людей. Но какие, скажите, могут быть претензии к человеку, который убил сообщника и теперь, петляя как заяц, пытается уйти от ОГПУ?

В комнату осторожно заглянул Штюрмер. Увидев, что Легран проснулся, он с комическим достоинством поклонился, как это делали старорежимные мажордомы, и сказал, что все готово и можно ехать хоть прямо сейчас.

Легран взял паспорт, билет на поезд, в саквояж уложил непромокаемую куртку и болотные сапоги: он еще не бы уверен точно, но границу, вероятно, придется переходить пешком. Так, конечно, гораздо труднее и опаснее, чем на поезде но, как ни странно, меньше риска.

Серж попрощался со Штюрмером, велел от своего имени дать Георгию сразу два леденца и вышел на улицу.

Несмотря на дурацкие сны, настроение у него было неплохое. Легран, однако, и не подозревал, как близко он был к провалу. Всего в двух кварталах от дома Штюрмера шли по улице Загорский с Ганцзалином — на время пребывания в Ленинграде они сняли номер в гостинице, стоявшей прямо на Литейном.

Конечно, можно было поехать в бывший дом Нестора Васильевича, его дворецкий Киршнер по-прежнему проживал там и, нет сомнений, принял бы их с распростертыми объятиями. Однако это было неудобно по ряду причин. Во-первых, они привлекли бы к себе лишнее внимание со стороны новых жильцов. Во-вторых, Киршнер жил в одной небольшой комнатке, и троим там было бы тесновато.

— А в-третьих? — спросил Ганцзалин.

— А тебе мало уже имеющегося? — пожал плечами Нестор Васильевич.

Вот так и вышло, что они поселились в небольшой советской гостинице неподалеку от Финляндского вокзала. Однако теперь гостиница им больше была не нужна. Во всяком случае, Загорскому. Он собирался уезжать за границу.

— Как за границу? — не понял Ганцзалин. — Куда за границу?

— Для начала в Латвию, а там, скорее всего, в Париж, — отвечал Нестор Васильевич. — Боюсь, здесь мне больше делать нечего. Господин студент показал, что он не глупее нас с тобой, и, определенно, расторопнее. Он, видимо, считает меня чекистом. А коли так, Легран, безусловно, понимает, что раз я взялся за него, то легко не отстану. Поэтому у него два выхода: залечь на дно где-нибудь на конспиративной квартире и ждать, пока все утихнет, или уехать за границу — то есть туда, куда он так удачно сплавляет музейное имущество.

Загорский полагал, что прятаться прямо в Ленинграде Легран не станет. Во-первых, непонятно, сколько придется прятаться, а он, судя по всему, натура деятельная. Во-вторых, есть ли у него еще одна квартира, помимо той, которую они рассекретили? Снять новую при нынешних советских строгостях не так-то просто. И, наконец, если все-таки его обнаружат здесь, в России, от наказания ему не отвертеться. Могут дать и высшую меру. Поэтому, полагал Нестор Васильевич, Легран, скорее всего, попытается уйти за кордон. Загорский уже телефонировал Бокию, чтобы приняли меры на границе, но вряд ли Легран просто поедет на поезде. Впрочем, это уже не их забота. Их забота сейчас состоит в том, чтобы разобраться в ситуации на месте и понять, кто именно за рубежом заказывает вывоз шедевров. Для этого Нестор Васильевич и отправляется за кордон.

— А я? — спросил помощник несколько обиженно. — Я куда отправляюсь?

Ганцзалин по задумке хозяина должен был остаться в Ленинграде и попытаться разобраться в том, как работает преступный бизнес.

— Это будет непросто, — заметил китаец.

Очень непросто, согласился Загорский. И, однако, придется этим заняться. Более того, на время Ганцзалин переквалифицируется в оценщика и искусствоведа.

— А это еще зачем? — удивился помощник.

— Производственная необходимость, — загадочно отвечал Нестор Васильевич.

Глава девятая. Жадная пасть болота

Ледяная мертвая вода подступила к горлу, минута-другая — и захлестнет, польется в рот, в нос, в уши; не ты ее будешь глотать — она тебя.

Какая все-таки глупость — этот поход с незнакомым проводником через болота! А еще глупее было дать ему аванс. Вот он и завел Леграна в топь, а сам исчез, как сквозь землю провалился, что в подобных обстоятельствах звучит дурным каламбуром, но очень похоже на правду.