АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 23)

Серж заморгал глазами: кажется, от кислородного голодания у него начались галлюцинации. Нет, пора вставать, надо идти, плыть, добираться до места. А то леший не леший, а какая-нибудь зеленоглазая местная ведьма выйдет из чащи, поглядит на него своими изумрудными очами, засмеется серебряным смехом, развернется да и сгинет в лесу без следа. А через полчаса явятся пограничники с собаками — и пиши пропало, знаток антиквариата и живописных шедевров Легран, поставят тебя к стенке добрые люди из ОГПУ и расшлепают, как шпиона.

Когда они с финном вышли из лесу, стало совсем темно. И это правильно, это хорошо, на это и был расчет. Что за радость плыть по озеру под внимательными и недружелюбными взорами пограничников, которым недолго и катер за беглецами выслать, лихо затормозить перед ними на водной глади, обдав облаком брызг, и спросить: а что это вы тут делаете, добрые люди?

Нет-нет, это совершенно лишнее. Тем более что на польской стороне ждал его уже свой человек, который сделает все как надо и переправит его, в конце концов, в далекую вожделенную Францию, и даже более того — в самый Париж, к Монма́ртру и Шанз-Элизэ́, к Латинскому кварталу и пляс Пига́ль, к Нотр-Дам-де-Пари и Сакре-Кёр.

Чуть поблескивающая под луной спокойная вода медленно плыла назад за бортами лодки. Легран поднял глаза в черные небеса и увидел там сияние электрических огней Эйфелевой башни, увидел красную мельницу «Мулéн Руж»…

Глава десятая. Красные дипкурьеры

Да, Мулен Руж, думал Загорский, глядя в окно, за которым постукивал и уносился назад попутный пейзаж. Что это — пошлость или естественная часть праздничной и слегка легкомысленной атмосферы французской столицы? С другой стороны, что почитать пошлостью? Когда сорок без малого лет назад Гюстав Эйфель возвел посреди Парижа свою башню, сетчатую, словно чулки куртизанки, кое-кто заявил, что ничего более пошлого не существовало в подлунном мире. Больше того, синклит творцов, среди которых были Ги де Мопассан и Шарль Гуно, направили протест в муниципалитет, где сравнивали башню с дымовой трубой и категорически не желали, чтобы небо им застило такое уродливое, по их словам, и беспомощное творение. И это при том, что башню планировали как временную, и должны были снести спустя двадцать лет. Давно почили в бозе и Гуно, и Мопассан, и многие другие критики, а башня все стоит. И сколько еще простоит, ведает один Бог. Ну, уж, наверняка не дольше, чем Мулен Руж, у которого в запасе вечность, как писал по другому поводу один пролетарский поэт. А все потому, что мужчины, как дети, любят смотреть на полуголых танцующих женщин — это их бодрит и влечет к подвигам.

Так думал красный дипкурьер Нестор Васильевич Загорский, глядя за окно, за которым еще не было Парижа, но который рано или поздно должен был там появиться…

— Простите? — переспросил Загорский, с некоторым изумлением глядя на Глеба Бокия, который в двух словах объяснил ему круг его новых обязанностей. — Дипкурьер? Вы хотите сказать, я теперь буду большевистский почтальон?

— Не самая стыдная должность, — отвечал ему Глеб Иванович, — многие хорошие люди погибли при исполнении обязанностей дипкурьера.

Нестор Васильевич отвечал, что это его мало утешает. Сразу видно, что он не красный командир, заметил Бокий. Занятие весьма опасное, и простых рабочих дипкурьерами не пошлешь. Нужны люди с жизненным и боевым опытом, а в идеале — знающие иностранные языки и светское обхождение. Но таких у советской власти мало даже среди дипломатов, поэтому обходятся тем, что есть под рукой.

— Да, но я-то тут при чем? — не понимал Загорский. — Я полагал, что поеду за границу частным образом.

Бокий покачал головой.

— Поверьте слову, вам — да и нам тоже — лучше будет, если вы пересечете границу в официальном статусе. Заодно перевезете и кое-какие наши документы, Феликс Эдмундович уже договорился с наркомом Чичериным.

Нестор Васильевич поднял брови: без него договорились?

— Понимаете ли, нам не до реверансов, — отвечал Бокий. — Катастрофически не хватает дипкурьеров. В особенности же не хватает таких, которые готовы доставить груз высочайшей секретности. Дипломат Загорский для этого подходит идеально. Уверен, что вы с вашим китайцем сможете провезти диппочту сквозь вражескую армию. Тем более, что опыт у вас уже был.

Бокий, очевидно, намекал на историю, когда Нестор Васильевич вез секретное письмо от Троцкого к атаману Семенову через линию фронта. Крыть было нечем, и Нестор Васильевич согласился. Однако просил иметь в виду, что Ганцзалин его никуда не поедет, а остается в России.

— Это еще зачем? — насторожился Бокий.

— Так нужно для расследования, — коротко отвечал Загорский.

Бокий нахмурился, немного подумал, но все-таки кивнул и сказал, что напарника они Нестору Васильевичу подберут.

Теперь вот Загорский вместе с этим самым напарником сидел в отдельном купе, и поезд вез его прямым ходом через Германию на Париж. По словам Бокия, именно этот отрезок пути был самым опасным.

— Каковы шансы, что меня попытаются убить? — полюбопытствовал Загорский.

— Высокие, — отвечал Глеб Иванович. — Бумаги, которые вы везете, попади они не в те руки, смогут спровоцировать новую большую войну. Враги знают, что эти бумаги должны добраться до Парижа и сделают все, чтобы они дотуда не добрались. Вы один стоите роты красноармейцев — именно поэтому едете вы. Набивать вагон охраной невозможно, да и неразумно, поезд могут и под откос пустить. Мы по мере сил попытаемся отвлечь от вас внимание, однако имейте в виду — на вас, скорее всего, нападут вооруженные люди. Надеюсь, вы будете внимательны и сможете пресечь атаку заранее. В противном случае вас убьют, а СССР ждет тяжелый дипломатический скандал.

Нестор Васильевич усмехнулся: приятные перспективы, нечего сказать. А почему, кстати, так опасна именно Германия? Бокий отвечал, что страна еще не оправилась от поражения в мировой войне, она охвачена безработицей и политической борьбой. При этом кроме белогвардейцев на сцену выходят персонажи, от которых можно ожидать чего угодно.

— Я имею в виду штурмовиков господина Гитлера, — пояснил Глеб Иванович. — Эта публика ни перед чем не остановится, она играет на всех фронтах. Даже если им самим наши бумаги не понадобятся, их всегда можно будет продать. Не говоря уже о том, что штурмовиков могут просто нанять для такой операции. Кроме того, для подобного дела они могут спеться с белогвардейцами.

— Что за белогвардейцы? — полюбопытствовал Загорский.

— Есть в Германии крайне правая организация «Ауфба́у». Состав у них смешанный, там и русские эмигранты и немцы. Мечтают свергнуть республику в Германии и советскую власть у нас. Но лично я больше опасаюсь Гитлера и его коричневорубашечников.

— Гитлер производит впечатление истерика, — заметил Нестор Васильевич.

— Он и есть истерик, — отвечал Бокий. — Но это истерик, который отлично себя контролирует. Наши источники в Германии говорят о нем как об очень опасном человеке. Кроме того, он увлечен оккультизмом, и хотя вы, — тут Бокий с упреком посмотрел на Загорского, — не доверяете нашим исследованиям, но я уверен, что именно благодаря оккультизму Гитлер может обрести большую силу. Он, если хотите, политический шаман.

— Откуда же он берет свои оккультные познания? — Нестор Васильевич глядел несколько скептически, но Бокий скепсиса не уловил, напротив, оживился.

В ОГПУ полагали, что истоки мистицизма нацистов берут свое начало в Тибете, если более конкретно — в обществе «Тýле». Общество это изучало мистические аспекты рождения арийской расы. Другое дело, что в последние годы Гитлер и «Туле» разошлись. Но вождь фашистов едва ли изменил оккультизму. Возможно, он нашел иные, более прямые пути к тайнам вселенной…

Нестор Васильевич, однако, не стал дослушивать речь Бокия, заметил только, что все то же самое куда более ловко может пересказать любая Блаватская или те же Рерихи.

— Меня гораздо больше интересует сеть ОГПУ на Западе, — сказал Загорский. — Вы дадите мне ваши контакты?

Бокий засмеялся: шпионская сеть ОГПУ — дело настолько секретное, что полностью к ней имеет доступ один Дзержинский. Впрочем, в крайнем случае Загорский может обращаться прямо к полпреду Красину.

— Очень хорошо, — сказал Нестор Васильевич, и разговор был закончен…

Напарник ему достался колоритный. Это был крупный крепкий мужчина с неожиданными залысинами и внимательными серыми глазами на простом, чуть грубоватом лице. Звали его Виктор Данилович Мезенцев, и был он из красных командиров, воевавших с Колчаком.

Встретились они уже в поезде. Загорский читал газету, до отправления оставалось всего минут пять, когда в купе вошел Мезенцев. Он внимательно осмотрел Нестора Васильевича с ног до головы, кивнул головой, сказал:

— Мезенцев.

— Загорский, — отвечал Нестор Васильевич, не глядя на него.

Дипкурьер уселся напротив, продолжая неприкрыто рассматривать нового напарника. Тот, впрочем, оставался совершенно спокоен. Дочитал статью, сложил газету, без улыбки взглянул на Мезенцева, пододвинул газету к нему.

— Сегодняшняя «Правда». Будете читать?

— Читал уже, — отвечал Мезенцев с некоторым вызовом.

Нестор Васильевич на это ничего не ответил, вытащил из пиджака карманный словарик французских идиом, снова углубился в чтение. Поезд тронулся, постепенно набирая ход. Мезенцев глядел в окно, за которым вскорости побежали привычные пейзажи средней полосы — зажелтевшие поля вперемешку с березовыми и дубовыми рощами.