Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 40)

– Чтоб я еще хоть раз доверил тебе управлять металлом рядом с моим драгоценным телом! Нет уж, давай я как-нибудь…

Эйхо протянул руку и опустил ладонь на его предплечье. Якко затравленно посмотрел на него.

– Слушай, мы ведь не можем вечно игнорировать эту неловкость. Она скоро станет отдельным человеком и начнет требовать зарплату.

Якко фыркнул. Эй, это он тут главный шутник! Что за кража его воздуха, а?!

Эйхо продолжил:

– Почему ты боишься?..

– Я ничего не боюсь, – отрезал Якко. – Я просто…

«Просто» что? В голову ничего не приходило. Может быть, он «просто» привык быть одиноким волком? Перед глазами всплыла трагическая картина заснеженного леса, где исхудавший зверь бредет в поисках пищи сквозь непроходимую чащу. Так, что ли? Или, может, он «просто» все еще обижен? С ним ведь поступили очень некрасиво, как вы знаете. «Просто» вопиюще несправедливо!

Правда была в том, что поступили справедливо. Эта мысль пустила корни в его утомленном мозгу. Все эти нехорошие люди, травившие его, не доверяющие ему, убившие его… имели на то свои причины. Думать об этом было чертовски больно.

Признавать еще больнее. Якко тяжело вздохнул. Рука Эйхо слегка сжала его предплечье: она была холодной, ощущалась довлеющим якорем, но в то же время будто держала его самого на плаву. Ну что за дурацкий дурак этот Эйхо! Якко повернул руки ладонями вверх и шмыгнул носом.

– Начни с мизинца. Это мой нелюбимый палец.

Эйхо улыбнулся как самый настоящий глупенький глупыш и склонил голову к его плечу.

Глава 2. Запястья, стянутые ремнями

Уайтблад потер щетину ладонью; дешевый крепкий кофе в походном раскладном стакане отдавал жженной пластмассой. Внутри фургона, где он и еще десяток человек теснились, было холодно: только их коллективные старания позволяли надышать хоть немного тепла. Всякий раз, когда кто-то открывал дверь, его сверлили два десятка глаз.

С этой чертовой страной никогда не знаешь точно – заледенеешь или поджаришься.

Будто работаешь в пустыне. Уайтбладу приходилось работать в пустыне. И во льдах. Под тонкой кромкой воды в открытом океане. Он никогда не жаловался. Это было не в его правилах, но, кроме того, было просто бесполезно. Бесконечные люди в черных костюмах, зажатые под пятой великой английской короны (да здравствует королева!), никогда не дочитывали до графы «потери». Их интересовали более приземленные «успехи» и иногда «статьи расходов» (если ты прикладывал чеки).

Уайтблад не жаловался еще и потому, что уже успел позабыть, что такое настоящее страдание.

Боль, появляясь в его организме, миновала слезные железы. Ему было… все равно, пожалуй. Он лишь устало вздыхал и качал головой. Заканчивай с отрезанием пальцев и давай уже ближе к делу.

Следом за умением страдать ушло и умение сострадать. Люди больше не были… как бы сказать? Наполненными смыслом. Хоть чуточку важными. Имеющими значение. День за днем он растягивал губы в улыбке – его безумно добрые глаза смотрели заботливо и с легкой чертовщинкой. Они говорили: у нас с тобой есть секрет. Только для тебя и меня. И люди верили ему. Верили иллюзии, которую рождал их маленький мозг. Не нужно было даже врать.

Врать было неприятно. Нарушало его безупречные манеры.

Уайтблад растер глаза. Растрепал еще помнящие укладку волосы. В последнее время его рабочие поездки все меньше напоминали счастливые путешествия по отдаленным уголкам земного шара и все больше – парадную смену офисных каморок. Сон стал роскошью, которую он не мог себе позволить даже с большим количеством снотворного. Из зеркала на него смотрел изможденный человек с шелушащейся жирной кожей и морщинами в уголках глаз.

Он следовал за ним по пятам. Черт, даже сейчас этот ублюдок пялился на него с тонированных стекол и крошечных экранчиков на приборной панели.

– Ничего? – спросил Уайтблад, хотя и сам знал ответ.

– Ничего, – ответили ему, хотя было очевидно, что ничего.

В голове Уайтблада открылся свой собственный филиал бесконечных офисных лабиринтов. Вроде один цукумогами делал такие, а? Или это была какая-то по-настоящему английская аномалия? Пахло ли там очередным разгромом «Ноттингем Форест» или хотя бы фиш-энд-чипс?

В фургоне засмердило мокрой шерстью. Уайтблад похлопал себя по щекам и опрокинул стакан дешевого крепкого кофе. Ух, ну и дрянь.

Взгляд сам собой упал на часы. 06:43. Боже. Время тянулось, как на конкурсе двойников Чарли Чаплина.

– Начинаем ровно в семь. Когда выйдем, позиция три. Обступите их со всех сторон. Не знаю, есть ли у этой штуки черный ход, но лучше перестраховаться.

Двое бойцов переглянулись. Уайтблад смял стаканчик и бросил его не глядя.

– Говорить буду я. Дадим им шанс сдаться. Может, нам повезет. Всех удалось вывести? – Он повернулся к рослому мужчине, державшему в руках две рации. Еще пара приборов лежала у него на коленях.

– Три дома не открыли, сэр. Еще один старик забаррикадировался в прачечной, но это на соседней улице.

– Принято. Действуем как можно тише.

– Сэр, вы уверены?.. – начал один из двух солдат, играющих в гляделки с товарищем, но Уайтблад оборвал его жестом.

– Если вы хотите нарушить прямой приказ руководства, можете прямо сейчас собирать вещи в большой дом[17].

Врать было чертовски неприятно. Тягостно.

Разговаривать с младшим составом тоже становилось все тягостнее. Слава богу, офицеру Бенуа, которая волей или неволей привела его к цели, все объяснили за него.

Уайтблад взял чужой стакан и плеснул в него еще кофе. Ощущение нереальности мира приклеилось изнутри к его лицу. За время работы в органах он уяснил одно: ты можешь позволить себе действовать так, как считаешь нужным, если рейтинг твоих операций превышает девять.

Рейтинг его операций добирался до десятки.

Ни одна позорная шавка, ни одно мерзкое чванливое лицо из высшего эшелона не заставит его провести в этом проклятом захолустье еще хотя бы час. Он закончит все здесь и сейчас, потому что так и нужно делать работу, и отбудет на следующую треклятую миссию, чтобы разгрести очередное дерьмо в беспорядочных попытках отчалить наконец-то на тот свет.

Уайтблад улыбнулся.

Погас первый фонарь.

– Думаю, нам стоит вывести вас всех. Джа-кун, это возможно? – Сотня прошлась туда-сюда по единственному свободному проходу.

Все прочие были заняты перестановкой мебели и суетой. За ближайшим столом расположился Камо, рядом с ним – Якко. Откинувшись на стуле, он тихо докладывал о чем-то Эйхо. Джа стоял за стойкой. Бенни сидела на диване, отгораживая собравшуюся в кокон Хёураки плечом. Она то и дело поправляла ей одеяло.

– Я могу растянуть искажение, – ответил Джа. Его руки в нервном напряжении сложились на груди. – Дотянет на полмили, может быть. Но мне нужен другой храм, чтобы открыть дверь.

Сотня почесала подбородок. Резко шагнув вперед, она чуть не споткнулась о собственную сумку: это была спортивная торба, до краев заполненная металлическими прибамбасами. Когда Бенни позвонила ей и сообщила о необходимости взять «самое нужное, ну ты понимаешь», Сотня не придумала ничего лучше, чем сгрести всю дорогущую аппаратуру для съемки. По лицу Бенни, с которой они встретились на перекрестке, было понятно: она имела в виду совсем не это. Сама она с ног до головы завесилась портупеями, и в каждую из них она вложила по пистолету.

– Есть маленький храм тануки на улице возле K. Как же ее… – Камо нахмурился.

– Если мы уйдем, то не сможем забрать Овечку. – Рофутонин, похожий на огромное вязаное гнездо, оторвался от стакана. Джа приколол на него маленькую прищепку с бабочкой, но тот не обратил внимания.

– Мы даже не знаем, где он, – сказала Бенни. – Возможно, они все еще держат его в центре.

– Но что, если нет? – не унимался Рофутонин. В его голосе сквозило сожаление, с которым тяжело было иметь дело – как с ребенком, который никогда не сможет исправить то, что натворил.

– Ты прав. – Сэншу повернулся на стуле и облокотился на барную стойку. – Мы своих не бросаем. И вытащим его в любом случае. Но сейчас у нас есть проблема, которая требует большего внимания. Эти люди вооружены до зубов и настроены решительно…

Рофутонин шмыгнул носом. Его маленькие лучистые глаза смотрели куда-то в стол, в одну точку, и все же – они горели. Новость о том, что Овечка был жив, придала сил всем, но его она по-настоящему вернула к жизни.

– Нам нужно вывести хотя бы небоевые единицы, – настаивала Бенни. – У нас не так много времени. Это нужно сделать сейчас.

– Но я хочу… – подала голос Хёураки.

Бенни решительно оборвала ее:

– Так будет лучше для тебя. Просто поверь мне, ладно?

Сэншу замер, прикусив фалангу указательного пальца, а после обвел взглядом всех присутствующих.

– У меня есть одна идея.

По бару прокатился вздох: это был одновременно вздох облегчения и усталости.

Сэншу всегда знал, что нужно делать. Но какие у его плана будут последствия?

Уайтблад поколебался, прежде чем шагнуть в утреннюю прохладу. Пол-литра кофе колыхалось в желудке. Изредка он пробирался в пищевод вместе с соляной кислотой и обжигал нежную слизистую. Изжога. Изжога была номером один в перечне подарков от этой работы.

К семи утра город начинал просыпаться. Здесь совсем не было движения. Его люди вывели всех в радиусе двух улиц. Старикан не в счет. Что бы он ни увидел, ему все равно никто не поверит. Проблемы бытия городским сумасшедшим.