Анни Юдзуль – Три письма в Хокуто (страница 16)

– Давай. Спасибо, что позвала.

Кто бы мог подумать, что сам Якко (Ко, вообще-то) не помрет от базового проявления вежливости. Они двинулись вверх по лестнице и вскоре забились в небольшую комнату. Несколько мужчин выше него освоили подоконник и покуривали в приоткрытое окно. Другие сидели за сдвинутыми столами в центре. Пара девушек шепталась в дальнем углу. Они синхронно повернули головы, когда он вошел внутрь, и на мгновение повисла неловкая пауза.

– Это Окадзаки-сан! Он новенький.

– Прохожу стажировку, – подхватил Якко, тайно надеясь, что это придаст весу словам Ариёши-сан. Эх, надо было меньше смотреть американских боевиков!

Люди вдруг оживились. Якко протащили к единственному свободному месту за столом. Ариёши потянулась через него, и ее рукав мазнул его по щеке. Сколько же здесь было рисовых шариков под рыбным бульоном! А кроме них, стоял еще целый слоеный торт! У Якко слюнки потекли.

– У Мисаки-сана день рождения, – сказала Ариёши, и Якко помахал щуплому парню, сидящему на подоконнике.

Люди заговорили. Он отвечал первое, что придет в голову. Откуда он? С Окинавы, конечно! Чем занимается? Стажируется то тут, то там. Есть ли у него домашние животные? Конечно – доберман по имени Джа и еще малюсенький котенок по имени Камо. Было до странного… весело? Никто не смотрел на него с осуждением, никто не обвинял в сто и одной ошибке. На мгновение Якко и сам поверил, будто он человек. В этом что-то было. Что-то, что он не успевал обдумать в погоне за капустой в темпуре.

Он узнал, что Хонма-сан уже имеет двоих детей. Чима-чан предпочитает спускать зарплаты на аксессуары с Хэллоу Китти. Усами-сан меняет цвет волос дважды в месяц. Ариёши-сан живет с бабушкой и копит на второй обогреватель. Забавно! Люди шуршали, увлеченные своими самыми обычными человеческими делами, не думая о том, чем может грозить завтрашний день. Такая беспечность обезоруживала и в то же время была почему-то очень правильной. Естественной. Об этом говорил Сэншу, когда настаивал, что человек – часть природы? О любви девочек к розовым браслетикам?!

Якко улыбнулся про себя. Смешно. Он почему-то думал, что человеческое общество совсем такое же, как общество особых предметов: самодовольное, разрушительное, полное вранья и огня. Впрочем… Якко бросил быстрый взгляд на окно. За ним уже почти стемнело. В пустоте черепной коробки повисла мысль: почему он думает, что общество предметов именно такое?

Музыка вдруг оборвалась. Якко встрепенулся и осмотрелся. Работники стаффа по одному поднялись на ноги, а Ариёши слегка толкнула его в плечо:

– Идем? Вот-вот начнется.

Теперь, когда концерт собирался начаться, в коридорах почти не осталось людей. Поклонники токийской рок-музыки заполонили зал. Якко двинулся было к дверям, возле которых стояли работники с печатями, но Ариёши потянула его дальше. Они пересекли холл-приемную и прошли секретными внутренними тропами, которые знали только работники.

Поворот, еще поворот. Первые ноты сорвались со струн. Их вдруг встретил ослепляющий свет, и затем софит повернулся в шумящий зал. Они были у самой сцены. Дыхание Якко перехватило. Он быстро пробежался взглядом по высоким рядам со стульями. Никого похожего на Букими или его цирковых дурачков. (Постойте, значит, раньше он тоже был цирковым дурачком?!) Зато Джа и Камо, или не они, или кто-то похожий оставались на местах.

Танцпол быстро заполнился. Люди стояли плотно, но все же на некотором расстоянии. Сначала Якко не понял почему. Палочки ударили по барабанам. Затянулась низкая басовая линия. Когда разрозненные ноты наконец сложились в мелодию песни, все девушки в первых рядах пришли в упорядоченное движение, тряся головой и выполняя танцевальные движения в абсолютной синхронности. Якко в ужасе посмотрел на Ариёши:

– Будто зомбированные, да?

– Они специально учили эти танцы[7]. Ты никогда не встречался с бангя?[8]

– Никогда, если честно… А ты – одна из них?

– И да и нет. Мне нравятся Ванпассу. Но танцы я не учила.

Она улыбалась. Ее тело двигалось в такт, будто уже знало следующую ноту и приходило в движение еще до того, как та прозвучит. Такими были и девушки на танцполе. Якко решительно свел брови и закрыл глаза.

Позволил телу слушать.

От пальцев ног к самой макушке по телу пробралась вибрация. Она была быстрая и хаотичная. Это Якко понравилось. Напоминало крошечных огненных ласок, по которым он скучал. Гитарные струны порой шептали, а порой – визжали. Всполохами в пустоте перед его глазами возникали образы. Точно вспышки, они проносились вслед за оглушающим басом и пропадали, сменяли один другого, мчались наперегонки.

Музыка оказалась для него понятнее всего. Его собственные чувства вдруг до больного очевидно оказались общими. Фанатки кричали – кричали, потому что любили музыку, а еще потому, что чувствовали. Здесь эмоцию можно было сбросить, как доспех после битвы – тяжелый металл вежливости и социально приемлемого поведения. Якко отринул его сразу, как родился, и смотрел на кланяющихся бедолаг с сочувствием.

Теперь все они стали Якко.

И это было хорошо.

На краю сознания что-то появилось. Раздражающая красная точка. Якко с усилием моргнул. Это вопиющее нарушение его права продумывать глубокие мысли! Он будет жаловаться!

Красная точка набрала весу. Там, за чужими головами, она тоже оказалась головой. Рофутонин. Дыхание Якко перехватило. Он махнул Ариёши и попытался прорваться через толпу. Бесполезно. Тогда он двинулся вбок, полукругом, по стеночке. К ней примыкали мрачные женщины с тяжелым взглядом, позволявшие своему цинизму выражаться через короткие кивки. Путь казался бесконечно долгим. Якко сказал «извините» столько раз, сколько не сказал за всю жизнь.

Несколько человек расступились, и Рофутонин вдруг оказался перед ним как на ладони, его волосы, стянувшись волнами в крошечный глиняный пучок, походили на прическу Будды – будто кто-то срезал ее с горшка и нахлобучил ему на голову. Якко тупо уставился на него. Их взгляды встретились – взгляд Якко, полный оборвавшейся решимости, и взгляд Рофутонина, скованного ужасом. Он даже не успел раскрыть рта, как Якко понял.

Где-то за его спиной белым росчерком двинулся Овечка. Якко решительно шагнул вперед и схватил Рофутонина за хаори. Черт его знает, где здесь хоть какое-нибудь укрытие. Мозг в сумасшедшем темпе крутил пластинку. Якко оттащил его к автоматам по продаже напитков и затолкал между ними.

– Что вы задумали? – спросил он.

Потерявшие цвет губы Рофутонина дрожали. Он помотал головой.

– Что вы собираетесь сделать?

– Пожалуйста, не заставляй…

Якко встряхнул его. Он был ниже на голову и гораздо, гораздо худее, но сейчас в одних его сжатых кулаках было больше силы, чем во всем Рофутонине. Рофутонин беспомощно поморщился и приложил ладони к лицу.

– Я хочу помочь, но не могу.

Якко выпустил воздух сквозь зубы. Ну что за дурацкие игры?! Хочешь помочь – помогай!

Ладно. Ладно.

Он глубоко вдохнул.

Значит, прямо говорить не может.

Ладно.

Якко осмотрелся. С этой стороны зал выглядел менее заполненным. Некоторые люди, в основном мужчины, даже переговаривались. Якко повернулся назад к Рофутонину:

– Почему это место?

Рофутонин взглянул на него своими чистыми, почти прозрачными глазами. Его лицо стало походить на сложенное из бумаги, черты складывались из сгибов.

– Ты ведь был одним из нас. Подумай.

Подумай! Скажет тоже! Якко нахмурился. В этом месте много людей – так? Но в такой день много людей могло быть и в офисных зданиях, и в местах сборищ байкеров, и в других…

– Цель… – сказал Рофутонин, но больше ничего не сказал.

Якко всмотрелся в его лицо. Пластинка в голове вдруг стала такой заторможенной.

Предметы. В этом дело, так? Раньше они стремились породить как можно больше предметов, чтобы потом поглотить их силу. Значит, и это место выбрано по такому принципу. Якко вдруг осенило. Фанатки! Кто еще так дорожит вещами с символикой группы, как не фанатки? Под ложечкой засосало. Они убьют их. Это точно.

Среди вибраций, ослабевающих ближе к выходу из зала, появилась новая. Якко сначала не придал ей значения. Не придал, пока стены не затряслись.

Он рефлекторно отступил назад, пытаясь удержаться на ногах. Рофутонин проскользнул мимо с выражением лица побитого щенка, весь такой извиняющийся. Тьфу!

Надежда, что Букими придумает что-то, кроме массовых разрушений, стремительно таяла. Якко был… таким наивным. Таким же наивным, как Сэншу. После всего, что он пережил от Букими, – после предательства, оставления на смерть, издевательств и насмешек – ему все еще хотелось думать о нем иначе. Хотя бы на толику лучше.

В груди заболело.

Якко поджал губы, силясь удержать влагу в уголках глаз. Да чтоб тебя! Новый порядок принимался со скрипом.

Что ж, роскошью оплакать свои иллюзии он не обладал. Люди замерли; музыка оборвалась, и вокалист заговорил в микрофон. Что-то о том, что они разберутся с неполадками.

Якко не собирался разбираться с неполадками. Он взобрался на автомат и замахал руками:

– Пожалуйста, покиньте помещение! Есть вероятность возгорания. Мы продолжим концерт после выяснения…

Гром, прокатившийся по толпе из динамиков, едва не оглушил его. Рваный барабан рухнул со сцены. Букими выскочил на нее и развел руки в картинном приветствии. За ним следовала Ренаи – она приставила нож к шее одного из музыкантов. Якко облизнул пересохшие губы. С разных концов зала в центр хлынули пузыри. Они окружили толпу и замерли под удивленными взглядами.