Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф – Еврейский бук. Картина нравов горной Вестфалии (страница 2)

– Мама, папа сегодня не придет? – спросил он.

– Нет, деточка, завтра.

– Но почему нет, мама? Он же обещал.

– О боже, если бы он исполнял все, что обещает! Марш, давай заканчивай!

Едва они улеглись, как начался ураган, словно собрался унести с собой дом. Кровать затряслась, а в печной трубе словно шуровал кобольд.

– Мама, снаружи стучат!

– Тише, Фрицхен, это ветер оторвал доску наверху и треплет ее.

– Нет, мама, у двери!

– Она не закрыта, щеколда сломалась. Господи, спи уже! Дай мне хоть немного отдохнуть!

– А если папа сейчас придет?

Мать резко повернулась в постели:

– Дьявол держит его крепко!

– Где дьявол, мама?

– Подожди, неугомонный! Он стоит перед дверью и заберет тебя, если не успокоишься!

Фридрих затих; еще немного послушал, а потом заснул. Через несколько часов проснулся. Ветер переменился и теперь шипел, как змея, через щели в окне у его уха. Плечо у него онемело; он глубже забрался под одеяло и от страха лежал не шевелясь. Через некоторое время заметил, что мать тоже не спит. Услышал, как она плачет, иногда повторяя: «Богородице, Дево, радуйся!» и «…моли за нас, грешных!» Бусинки четок скользнули по его лицу. Он непроизвольно вздохнул.

– Фридрих, ты проснулся?

– Да, мама.

– Деточка, помолись немного… Ты уже знаешь половину «Отче наш»… Господи, убереги нас от бедствий наводнения и пожара.

Фридрих подумал о дьяволе, как он вообще может выглядеть. Всевозможные шумы и грохот в доме показались ему странными. Он решил, что внутри и снаружи должно быть что-то живое.

– Послушай, мама, конечно, там люди, они стучат.

– Ах, нет, деточка, в доме нет ни одной старой доски, которая не стучала бы.

– Слушай! Ты не слышишь? Зовут! Послушай же!

Мать выпрямилась; буйство урагана на мгновение стихло. Отчетливо послышалось, как стучат в ставни и несколько голосов:

– Маргрет! Фрау Маргрет, эй! Открывай!

Маргрет резко крикнула:

– Вот опять они несут мне свинью!

Четки со стуком упали на деревенский стул, выхвачено платье. Она бросилась к толпе, и скоро Фридрих услышал, как она идет через сени твердыми шагами. Маргрет больше не вернулась; но на кухне много шептались чужими голосами. Незнакомый мужчина дважды заходил в комнату и как будто с тревогой что-то искал. Один раз внесли лампу; двое мужчин привели мать. Она была белой как мел, с закрытыми глазами. Фридрих подумал, что она мертва; он поднял страшный крик, после чего кто-то дал ему пощечину, которая заставила его успокоиться, и теперь постепенно начал понимать из речей окружающих, что дядя Франц Землер и Хюльсмайер нашли отца мертвым в лесу, и сейчас он лежит на кухне.

Как только Маргрет пришла в себя, она постаралась избавиться от посторонних. С ней остался брат, и Фридрих, которому под страхом сурового наказания было велено оставаться в постели, ночь напролет слушал потрескивание огня в кухне, хождение туда-сюда и чистку щетками. Говорили мало и тихо, но время от времени доносились вздохи, которые, сколь бы ни был он мал, пронизывали ребенка с головы до пят. Один раз он разобрал, как дядя сказал: «Маргрет, не мучай себя; мы закажем три панихиды от каждого, а на Пасху все вместе отправимся в паломничество в Верль к Базилике Пресвятой Девы Марии».

Когда через два дня тело унесли, Маргрет сидела у очага, закрыв лицо фартуком. Через несколько минут, когда все затихло, она сказала себе:

– Десять лет, десять крестов! Мы же несли их вместе, а теперь я одна!

Потом громче:

– Фрицхен, подойди сюда!

Фридрих робко подошел; мать наводила на него страх своими черными лентами, искаженным лицом.

– Фрицхен, – сказала она, – ты хочешь теперь тоже быть благочестивым, чтобы я радовалась за тебя, или хочешь озорничать и лгать или пьянствовать и воровать?

– Мама, Хюльсмайер ворует.

– Хюльсмайер? Боже упаси! Хочешь, чтобы я тебя поколотила? Кто говорит тебе такую дурную чепуху?

– Недавно он избил Аарона и забрал у него шесть грошей.

– Если он забрал деньги Аарона, то наверняка проклятый еврей обманул его до этого. Хюльсмайер – приличный местный житель, а евреи все шельмы.

– Но, мама, Брандис тоже говорит, что он ворует дрова и косулей.

– Детка, Брандис – лесник.

– Мама, лесники врут?

Маргрет некоторое время молчала, потом сказала:

– Слушай, Фриц, Господь позволяет лесу расти свободно, а дикие звери переходит из одной господской земли в другую; они никому не могут принадлежать. Но ты этого еще не понимаешь; иди теперь в сарай и принеси мне хворост.

Фридрих видел отца на соломе, где он, как говорили, выглядел синим и страшным. Но никогда не рассказывал и как будто не хотел даже думать об этом. Вообще воспоминания об отце были связаны у него с ужасом и нежностью, словно ничто не покоряет больше, чем любовь и забота существа, которое кажется озлобленным на всех, и у Фридриха с годами возрастало то же самое чувство из-за ощущения некоторого пренебрежения со стороны других. Его чрезвычайно задевало, пока он был ребенком, когда кто-нибудь скупился на похвалу умершего; горе, от которого не спасала деликатность соседей. Обычно в тех краях отказывают в погребении погибшим от несчастного случая. Старина Мергель стал призраком Бредерхольца; одного пьяного он вел, словно блуждающий огонек, потом схватил за волосы и потащил в яму с водой; мальчики-пастухи, когда ночами сидели вокруг своих костров, а совы кричали в низинах, иногда отчетливо слышали в промежутках между их криками каркающий голос: «Послушай-ка, милочка Лизекен», а некий дровосек из податного сословия, уснувший под раскидистым дубом увидел, проснувшись посреди ночи, его опухшее лицо среди ветвей. Фридрих вынужден был много чего выслушивать от мальчиков; потом он изменился, даже ударил однажды ножичком, за что был жестоко избит. С тех пор в одиночку гонял коров матери на другой конец долины, где его часто видели часами лежащим неподвижно в траве и выщипывающим тимьян из земли.

Ему было двенадцать лет, когда мать навестил ее младший брат, живший в деревне Бреде и ни разу не переступавший порога сестры с момента ее безрассудного замужества. Симон Землер был маленький, беспокойный, худощавый мужчина с рыбьими глазами навыкате и вообще с лицом, как у щуки; жутковатый малый, в котором важничающая скрытность часто сменялась таким же напускным чистосердечием, ему нравилось разыгрывать из себя образованного, но вместо этого он считался опасным, ищущим поводов к ссорам типом; его избегали тем больше, чем старше он становился, когда и без того ограниченные люди легко побеждают количеством претензий, теряя в полезности. Однако же бедная Маргрет, у которой больше никого не осталось, обрадовалась.

– Симон, ты здесь? – спросила она, задрожав так, что должна была ухватиться за стул. – Хочешь посмотреть, как дела у меня и моего чумазого мальчика?

Симон серьезно посмотрел на нее и протянул ей руку:

– Ты состарилась, Маргрет!

Маргрет вздохнула:

– Слишком часто на меня приходились горькие удары судьбы.

– Да, девонька, поздно выходить замуж – всегда раскаиваться! Теперь ты старая, а ребенок маленький. Каждой вещи – свое время. Но когда горит старый дом, никакое тушение не поможет.

У Маргрет от гнева кровь бросилась в лицо.

– Однако я слышал, что твой мальчик – хитрый засранец, – продолжал Симон. – Ну ладно, ладно, почти, и при этом богобоязненный. Хм, однажды некто украл корову, и тоже звался Блаженным… Но он тихий и задумчивый, не правда ли? Не бегает с другими мальчишками?

– Он сам по себе, – раздумчиво сказала Маргрет, – это нехорошо.

Симон захохотал:

– Твой мальчик стеснительный, потому что другие ему пару раз хорошенько накостыляли. За это парень еще заставит их заплатить. Хюльсмайер на днях был у меня, он сказал: «Мальчуган похож на козленка».

У какой матери не радуется сердце, когда она слышит похвалу в адрес ее ребенка? Бедному сердцу Маргрет такое редко выпадало, каждый называл ее мальчика коварным и замкнутым. У нее на глазах выступили слезы:

– Да, слава богу, остался цел и невредим.

– Как он выглядит? – продолжал Симон.

– У него много от тебя, Симон, много.

Симон рассмеялся:

– Ай, должно быть это редкостный парень, с каждым днем я становлюсь все красивее. В школе он, наверное, не сильно надрывается. Ты отправляешь его пасти коров? Тоже хорошо. Хотя это даже не полуправда, как говорит учитель. И где он пасет? На Тельгенгрунд? В Родерхольце? В Тевтобургском лесу? Ночами, рано утром?

– Ночи напролет; но что ты имеешь в виду?

Симон, казалось, пропустил это мимо ушей. Он вытянул шею по направлению к двери:

– Ай, вот идет бродяга! Папин сынок! Он размахивает руками прямо как твой почивший муж. А смотри-ка! У мальца и в самом деле мои светлые волосы!