Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф – Еврейский бук. Картина нравов горной Вестфалии (страница 1)
Еврейский бук
Картина нравов горной Вестфалии
Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф
© Аннетте фон Дросте-Хюльсхофф, 2026
© Татьяна Юрьевна Ирмияева, перевод, 2026
ISBN 978-5-0069-2414-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ЕВРЕЙСКИЙ БУК
Картина нравов горной Вестфалии
Где есть рука, что нежно, без ошибки
Смятенье укротит в сознанье зыбком,
И, не колеблясь, камнем поразит
То, что существованию претит?
Отважен кто тщеславие измерить,
В значительности тайных слов уверен,
Что цепко держат душу как в сетях,
В груди невинной порождая страх.
Счастливчик, ты с рождения согрет
Теплом, заботой и с тобою свет,
Оставь весы, не нужно даже проб!
И камень – он тебя ударит в лоб!
Фридрих Мергель, самовольные рубщики леса, нюхательный табак
Фридрих Мергель, родившийся в 1738 году, был единственным сыном так называемого соарендатора, или землевладельца низшего разряда, в деревне Б., застроенной настолько убогими и закопченными домишками, насколько это возможно, но, тем не менее, производящей на путешественника чарующее впечатление благодаря необыкновенной живописности расположения в поросшем лесом ущелье знаменитых гор. Клочок земли, на котором стояла деревня, в те времена представлял собой дремучее захолустье, где не было ни фабрик, ни торговли, ни главных дорог, где незнакомец производил сенсацию, а путешествие за тридцать миль воспринималось как странствие Улисса; словом, это был медвежий угол, нередкий в Германии, со всеми характерными для таких мест недостатками и достоинствами, своеобразием и ограниченностью. Наряду с предельно простыми и зачастую ущербными действующими законами представления жителей о правильном и неправильном приобрели до некоторой степени причудливый характер, вернее, сложились в параллельную систему заповедей – общественного мнения, обычая и пренебрежения сроком давности. Помещики, наделенные правами деревенских судей, в большинстве случаев наказывали и поощряли по своему усмотрению, а крестьяне поступали так, как им самим представлялось удобным в соответствии с их несколько расплывчатыми представлениями о совести, и только проигравшему иногда приходила в голову мысль заглянуть в старые запыленные сборники законодательных актов.
Трудно объективно оценивать прежнюю жизнь; в настоящем она либо высокомерно порицается, либо неуместно восхваляется, поскольку те, кто помнит ее, ослеплены многими дорогими сердцу воспоминаниями, а родившиеся позже – не понимают. Однако находится немало и таких, кто рассуждает о слабости форм, твердых принципах, частых правонарушениях и редких проявлениях недобросовестности. Поскольку тот, кто действует в соответствии со своими убеждениями, будь они сколь угодно плохими, никогда не может исчезнуть без следа, и наоборот – ничто не воздействует на душу более разрушительно, чем использование внешнего закона против внутреннего ощущения правды.
Своеобычность людей, более беспокойных и предприимчивых, чем все их соседи, проявлялась в этом маленьком мирке, о котором мы говорим, гораздо более ярко, чем где-либо еще при тех же обстоятельствах. Вырубка леса и браконьерство были в порядке вещей, и при частых драках каждый должен был утешаться тем, что разбитая голова уцелела. Впрочем, поскольку обширные и продуктивные леса составляли главное богатство земли, они жестко охранялись, но не вполне законным путем – как постоянно обновляемые попытки преодолеть насилие и хитрость тем же оружием.
Во всем княжестве община деревни Б. считалась самой высокомерной, изворотливой и дерзкой. Вероятно, ее расположение среди дремучего и величественного леса формировало характеры прирожденных упрямцев с раннего возраста; близость реки, впадающей в море и несущей закрытые баржи, достаточно большие, чтобы легко и безопасно вывозить корабельный лес за пределы края, весьма способствовала тому, чтобы поощрять свойственную вырубщикам дерзость, а то обстоятельство, что вся округа кишела лесничими, делало их предприятие еще более захватывающим, поскольку в происходивших обычно стычках преимущество в основном оставалось на стороне крестьян. Тридцать-сорок телег одновременно выезжали в прекрасные лунные ночи с примерно вдвое большим числом участников всех возрастов, от подростка до семидесятилетнего старосты, который, как опытный вожак, возглавлял процессию с тем же гордым видом, с каким он занимал свое место в местном органе самоуправления. Оставшиеся беспечно прислушивались к постепенно затихавшему скрипу и стуку колес в ущелье и опять спокойно засыпали. Вероятно, случайный выстрел, слабый крик, порой заставляли вскочить какую-нибудь молодую женщину или невесту; никто другой не обращал на это внимания. С первыми лучами солнца телеги так же безмолвно возвращались, лица горели, словно медные, кое-кто с перевязанной головой, на что в дальнейшем никак не реагировали, и через несколько часов вся округа знала о несчастном случае с одним или несколькими лесничими, которых выносили из леса избитыми, ослепленными нюхательным табаком и не способными исполнять свои обязанности некоторое время.
В такой среде родился Фридрих Мергель, в доме, который горделивым устройством дымохода и скромных маленьких оконных стекол свидетельствовал о притязаниях строителя, а также об упадке и бедственном состоянии нынешнего владельца. Прежняя ограда вокруг двора и сада уступила место запущенному забору, крыша прохудилась, чужой скот пасся на выгоне, чужое жито росло на пашне рядом, а сад, за исключением нескольких разросшихся розовых кустов из лучших времен, изобиловал только бурьяном. Правда, к этому привели разного рода несчастья; сыграли свою роль и неурядицы слабой экономики. Отец Фридриха, старый Герман Мергель, во времена его холостяцкой жизни был так называемым приличным пьяницей, то есть валялся в канаве только по воскресеньям и праздникам, а в остальные дни недели был таким же добродетельным, как остальные. Поэтому для него не было никаких препятствий для сватовства к довольно миловидной обеспеченной девушке. На свадьбе было весело. Мергель был не так уж сильно пьян, и довольные родители невесты вечером ушли домой; однако на следующее воскресенье кричащую и окровавленную молодую женщину увидели бегущей к ним через деревню и бросившей все свои добротные платья и новую домашнюю утварь. Разумеется, это был большой скандал и крупная неприятность для Мергеля, от которой надо было каким-то образом избавиться. Так что к середине дня в его доме все было перебито, а его самого видели лежащим до глубокой ночи на пороге, подносящим ко рту горлышко от разбитой бутылки с намерением изрезать себя, чтобы умереть жалкой смертью. Молодая женщина осталась у родителей, где вскоре зачахла и умерла. Мучился ли Мергель от раскаяния или стыда? Достаточно того, что ему, похоже, утешение требовалось постоянно, и скоро его начали относить к совершенно опустившимся субъектам.
Хозяйство пришло в упадок, сторонние служанки ругались и наносили ущерб; так проходили год за годом. Мергель оставался никому не нужным и вконец разорившимся вдовцом, пока вдруг опять не выступил в качестве жениха. Если дело само по себе стало неожиданностью, то личность невесты добавила еще больше удивления. Маргрет Землер была доброй и порядочной, и в сорок лет, а в дни своей юности она слыла деревенской красавицей, добилась уважения за большой ум и хозяйственность, и при этом небедная, так что никто не мог взять в толк, что ее заставило пойти на такой шаг. Полагаем, что причина кроется именно в ее уверенности в собственном совершенстве. Вечером перед свадьбой она будто бы сказала: «Женщина, с которой муж обращается плохо, глупа или ни на что не годится: если у меня не идут дела, то так и нужно говорить, что по моей вине». К сожалению, в итоге оказалось, что она переоценила свои силы. Поначалу муж ее уважал, он не заходил домой или уползал в амбар, когда перебирал; но ярмо было слишком тяжелым, чтобы долго его носить, и вскоре довольно часто можно было видеть, как он, шатаясь, пересекает дорогу и заходит в дом, слышать, как внутри поднимает дикий шум, в то время как Маргрет поспешно закрывает двери и окна. В один из таких дней (больше никаких воскресений) вечером видели, как она выбежала из дома без чепца и шейного платка, с распущенными волосами, повалилась рядом с овощной грядкой, разрывая землю руками, затем, пугливо озираясь, быстро нарвала пучок травы и медленно пошла опять к дому, но зашла не внутрь, а в сарай. Поговаривали, что в тот день Мергель впервые поднял на нее руку, хотя она никогда в этом не признавалась.
Второй год этого несчастливого брака не то чтобы порадовал сыном, так сказать нельзя, потому что Маргрет, говорят, очень сильно плакала, когда ей подали дитя. Тем не менее, Фридрих, хотя и выношенный под сердцем, полным горя, был здоровым хорошеньким ребенком, крепнущим на свежем воздухе. Отец его очень любил, никогда не приходил домой без ломтя сдобной булки или чего-нибудь подобного для него, и даже говорили, что после рождения мальчика стал вести себя приличнее; по крайней мере, шума в доме стало меньше.
Фридриху шел девятый год. Это случилось на праздник Богоявления в суровую неспокойную зимнюю ночь. Герман был на чьей-то свадьбе, куда отправился заблаговременно, поскольку до дома невесты было три четверти мили. Хотя он и обещал вернуться вечером, фрау Мергель меньше всего на это рассчитывала, потому что после захода солнца началась снежная буря. Около десяти часов она помешала золу в очаге и приготовилась ко сну. Фридрих стоял рядом с ней уже наполовину раздетый и прислушивался к завыванию ветра и хлопанью чердачного окна.