Аннэр К. – Опрокинутый треугольник (страница 2)
«А…, ты извини…
«Мир в глазах женщины символизируется мужчиной и исчерпывается в этом символе, потому что только мужчина делает женщину женщиной, и только он может открыть ей её истинную сущность и предназначение, и только такого мужчину ищет она.»
«Что же тогда ищет мужчина? А ничего. «Пойди туда, не зная куда, найди то, не зная что». Это не приказ, не желание, не страсть, не влечение, но это всё вместе, это ничем непреодолимая сила, которая заставляет мужчину всегда идти к неизвестному. И это его единственный путь»
Дочь странно передёрнулась и сказала:
– Сказки.
– Сказки? Ну да…, прекрасные изумительные сказки, в которых сама суть законов бытия, та, которую мы так стремительно забываем и с такой болью ищем и не всегда обретаем. Ты пока не понимаешь меня, но ты чувствуешь здесь правду. Женщина познаёт мир, только прочувствовав его, любое другое знание для неё не имеет значения, оно бессмысленно. Я говорю о том знании, которое никогда ни при каких обстоятельствах нельзя отбросить и забыть.
– Эх-х…, мужики! – воскликнула дочь, – всё вы! А мы, значит, так просто! Без этой силы, по-твоему, человечество никуда бы и не двигалось?
– Да. Всё бы исчезло.
– Как обезьянки?.. Покушали, поспали, поиграли… блох половили… друг у друга…
Ну что ж. Я не ошибся. Это не просто приятно, а совершенно необычное чувство – в нём и радость, и облегчение, и благодарение, и многое другое. Девочка моя на верном пути, её никогда не оставят беспокойство, она всегда будет испытывать волнение при соприкосновении с истинными вопросами бытия. Легко ли ей жить будет? Конечно же, сложно, но ведь это и прекрасно.
– Я согласна! – неожиданно громко говорит дочь. – Пусть его тащит по жизни страсть к неведомому! Пусть идёт вперёд и завоёвывает пространства и миры, да, я согласна населить эти миры, но где он?
– Тебя волнует проблема лидера!
– Нет, проблема ведомого! – это ведь так очевидно.
Она пристально смотрит на меня. А я вдруг заволновался, да так что чуть не затрясло от напряжения…
– Я чрезвычайно рад тому, что ты абсолютно точно поняла гениальную фразу-повеление. Да, это зов того неуловимого и невидимого, что так властно, с такой удивительной и необычайно притягательной силой движет человеком.
– Это поэзия! Я перестаю понимать. Мужчиной движет! И пусть движет, а я?!
– Это и тобой руководит, и тебя охватывает, и тебя влечёт, но ведь ты не можешь быть воином, который идёт вперёд, подчиняясь повелительному стремлению, ты не можешь быть героем, бросающим свой вызов неизвестному и непознанному…
– Послушай, как-то уж.. уж… очень торжественно, прямо как в церкви…, а это не бог?
Как всё же силён стереотип: чтобы понять, надо придать какой-нибудь образ, который можно покрутить, повертеть, почувствовать!
– Нет! Это не бог!
– Вот и отлично, – медленно с расстановкой говорит она, – а то, если бы это был бы бог, то в этом было бы что-то ненастоящее… бы… бы… Отец, знаешь, что я скажу, – говорит она, глядя куда-то вдаль, – я, пожалуй, пойду, – и встала со скамейки одним сильным и резким движением.
Дочь уходит, а я сижу на скамеечке… Всё несётся куда-то и радуется, и веселится… Дети бегают, с особым удовольствием шлёпают по лужам, ковыряют своими лопаточками протоки в снегу и по ним сверкая и переливаясь на солнце струится вода…
Весна. Солнечно, ясно… Снег тает. Днём лужи и капли с крыш, а к утру всё подморозит и звон, и шелест сухой при каждом шаге.
Вечером всё поглядывал на дочь, но она вела себя так, как будто никакого разговора у нас и не было. Да уж! Действительно! Откуда тогда такие слова высочили?
На крыше соседнего дома горят огни рекламы: по большому кругу навстречу друг другу бегут разноцветные огоньки. Свет этих огоньков отражается на потолке в причудливых комбинациях, которые периодически повторяются… Я тихо-медленно встаю и тщательно задёргиваю штору. И ночь ещё сильнее затягивает в своё пространство.
Зажигаю лампу на письменном столе. Беру плед, набрасываю на плечи, опускаюсь в кресло…
Я всегда хотел иметь именно такой стол – чтобы огромный, чтобы много ящиков, чтобы всякие «архитектурные излишества», чтобы стояла на нём тяжёлая чернильница в окружении различного рода древних приспособлений для письма, чтобы всякие абсолютно посторонние вещи находились на нём и чтобы для того дела, которому он собственно служит, в этом сложном, запутанном и весёлом пространстве оставалось совсем небольшое место: справа исписанные странички, слева разные черновики, а прямо, чуть наискосок, стопочка чистых листов.
Мараю чёрными чернилами с помощью авторучки прекрасную чистую, белую бумагу. В тот момент, когда на ней возникают буквы, слова и строчки, мне они представляются весьма симпатичными, иногда даже просто прекрасными, но потом возникают всякие чёрточки, кляксочки, рисуночки, фигурные зачёркивания и прочая ерунда и листок, ещё недавно такой симпатичный, превращается во что-то лишённое какой-либо привлекательности. Складываю это «что-то» в стопочку и вновь начинаю выписывать своим весьма неказистым, увы, почерком новые буквы, слова и строчки… Исписанные листки упорно перемещаются влево, т.е. совсем не туда, куда перемещаются готовые…
Вновь переписываю всё чисто, ровно красиво и аккуратно, но потом опять возникают зачёркивания и прочая ерунда… Раздосадованный таким нелепым постоянством процесса, самым решительным образом перестраиваю пространство стола. Чистые листы перемещаю, теперь они лежат передо мной длинной стороной вдоль стола на расстоянии протянутой руки, а их прежнее место занимает машинка… Начинается новый этап.
Теперь мараю бумагу с помощью припечатывания сквозь чёрную ленту буковок, что находятся на длинненьких смешных рычажках. Машинка старая, служит долгие годы. Когда купил, она великолепно сверкала всеми своими деталями, сейчас же от того блеска не осталось ничего. По – началу из неё выскакивали железные и пластмассовые штучки, и я аккуратно носил машинку в ремонт. Но штучки, т.е. детальки, продолжали выскакивать. Тогда решил, что раз ей, машинке, так надо, то пусть так и будет. Детали выскакивали, я их выбрасывал, но машинка продолжала и продолжает работать. И никакого ремонта. Многие много раз хотели продемонстрировать мне достоинства и преимущества работы на компьютере, но…. «я слишком стар для этого дерьма» … и шум! Этот постоянный шум компьютера… Конечно, это… это…
Тогда, когда то, после разговора с дочерью, долго сидел на лавочке. Жмурился на солнце.
Снег из белого становится голубым, потом синим, всё более тяжелеет, наливаясь влагой… И этот ком темноватого снега, что лежит возле скамейки, через некоторое время исчезнет, переродится в быструю светлую, радостную водичку, станет ручейком, потом рекой и унесётся по ней вместе с ней в море, а потом, как знать, может и в океан. Он растворится, совпадёт со своей истинной стихией и в этом совпадении обретёт удивительную свободу…
Эта простая мысль невероятно будоражит сознание.
Свобода в совпадении! В достижении полного растворения! Мысли, мысли, очень быстро… и вдруг самые неожиданные образы возникают, как обрушиваются… вот стремительно мчусь над морем, и вдали город весь в лучах света… и огромные бескрайние долины рек открываются, и горы на горизонте… Безграничность возникающих картин захватывает, но уже в следующее мгновение понимаю, что это всего лишь образы воображения и здесь буквально пронзает! нестерпимое чувство тоски и ностальгия по утраченным образам наваливается невыносимой тяжестью.
Совершенно ошеломлённый таким состоянием вначале даже двинуться не могу.
Нельзя сказать, что ничего похожего никогда не испытывал, но… Раньше всё протекало в рамках эдакой идиллической грусти и романтических мечтаний. Сейчас же, всё показалось более реальным, нежели сама реальность. Но разум как всегда! выразил «резкий протест» и через некоторое время мысли вслед за взглядом концентрируются на мирном, добром, безделушечном пространстве письменного стола.
Быстро успокаиваюсь.
Каждая вещь, лежащая здесь, имеет свою сложную историю, воспоминания о которой неизменно радуют. Почему в воспоминаниях больше хорошего? Откуда эта предрасположенность к добру? Абсолютно ли это?
Странно. Задал себе эти вопросы и понял, что ответить не могу. В голове опять вихрь образов, ассоциаций, мыслей – всё вдруг, всё стремительно и всё сразу понятно. Но вот как начнёшь по полочкам раскладывать, тут же становится ясно – ответить невозможно.
И вот, уже совершенно успокоившись, благожелательным взглядом вновь окидываю все эти камушки, свистульки, статуэтки…
Образы неведомого, конечно же, рисует разум, но само проникновение в те пространства скорее антиразумно. Разум не в силах понять того, что практически мгновенно охватывает чувство. Разум приобретается, а чувство, непосредственное восприятие – это врождённое. Разум логичен, т.е. в определённом смысле последователен. Восприятие не последовательно. Вернее, оно развивается в пассивной последовательности, логика же в сути своей активна. Действуя среди огромного множества факторов, логика своей силой подчиняет себе что-то, но это «что-то» так мало и ничтожно по сравнению с самой массой!
Логика навязывает свою последовательность на то пространство, в котором оперирует.