Аннэр К. – Опрокинутый треугольник (страница 1)
Аннэр К.
Опрокинутый треугольник
Биграфично?
Всё биографично, даже анекдот…
«ОПРОКИНУТЫЙ ТРЕУГОЛЬНИК»
(Обретение реальности)
Почтовый ящик… железный, с острыми краями узкая прорезь, а конверт толстый … порвали, когда запихивали и я… вытаскиваю… чертыхаюсь… рву! все падает… страницы – страницы – страницы… и тут как ветер… из рук всё полетело… а они взлетели… и упали по всему подъезду!
Вечер, лестница, почтовые ящики, мусоропровод, лежащие повсюду листы бумаги…
Свет от горевшей на площадке лампочки слабо освещал лестницу, почтовые ящики, мусоропровод и лежащие повсюду исписанные листы бумаги.
Странные чувства пронеслись: тоска какая-то, грусть и в то же время волнение и радость непонятная… И вдруг отчётливо осознаю – лежащие повсюду листы создают особую зону. С одной стороны видишь и как бы понимаешь, что всё это есть: и ведро помойное, и окно на улицу, забранное решёткой, и лестница, и стена, и ящики почтовые, но в то же время всё это видимое не является преградой, что стоит только приложить усилие и можно оказаться в совершенно ином мире и что этот мир, вернее вход в него, прямо здесь, прямо передо мной.
Хлопает дверь – в подъезд врывается холодный воздух… листы взлетают и плавно опускаются на грязный пол, «вход» исчезает и я, как бы спохватившись, начинаю собирать их в одну кучу.
Мимо, осторожно косясь на меня, вдоль стены протискивается толстый мужчина в бобровой шапке с дипломатом в руке. Он заглядывает в почтовый ящик, оглядывается на меня как бы невзначай, затем идёт к лифту и нажимает на кнопку вызова. Двери распахиваются, он исчезает, и вот он уже только гул поднимающегося лифта. Мне отчего-то неловко и даже стыдно за себя. И ползаю тут неизвестно почему, и мысли идиотские в голову лезут, и конверт этот дурацкий, притом рваный… Кто прислал? Зачем? Кое-как собираю всё в одну кучу и засовываю в портфель.
Дома, вовлечённый в разного рода семейные заботы, почему-то все время возвращался к этому пятну из бумажных листов. Жена весь вечер подшучивала над моей рассеянностью, а дочь вторила ей и говорила, что они, она и мать, напрасно пристают ко мне, поскольку может быть именно в этот момент я решил обдумать нечто гениальное. Веселились.
Но вот выключен телевизор, дочь ушла спать, жена, взглянув на меня мельком, направилась в ванную, ну а я так и сижу в кресле возле телевизора, уставившись на его потухший экран. «Так что же это за листочки?» – подумал я. И вслед за этим вопросом в голове внезапно возник, как выскочил откуда-то, вид лестницы, усеянной теми самыми листами. Вглядываюсь в пятно и оно постепенно темнеет, взгляд уходит дальше и тут вдруг понимаю, что сквозь пятно начинает открываться то пространство, присутствие которого почувствовал. «Нет! Что угодно, но не это!» – отторгающие мысли, опережая друг друга, понеслись навстречу возникшему образу и пятно из «чёрной дыры» вновь стало просто ворохом разбросанной повсюду бумаги… и всё погасло.
Из ванной выходит жена. Некоторое время смотрит с недоумением. Затем следует несколько вопросов, заданных с приятной для меня обеспокоенностью: «Что с тобой? Тебе нездоровится? Устал? Ты слишком много взвалил на себя в последнее время…» Благодарно улыбаюсь в ответ.
В восьмом классе мы сидели за одной партой, после десятого поженились… И ни разу не возникала ситуация, в которой нам хотелось бы расстаться. Жена умна, привлекательна… да что я говорю?! Она просто потрясающе красива! Всегда! С волнением… вот она раздевается перед сном, постепенно всё ближе, ближе её тело… Вот она расчёсывает волосы возле зеркала, а я наблюдаю за ней, но не открыто, а так, делаю вид, что читаю… вот она погасила лампу на трюмо, вот она встаёт, подходит к кровати, снимает халат… Она видит, она всегда чувствует эту взволнованность! Её глаза, как будто излучают необыкновенное тепло, удивительная доверчивость каждого жеста, движения, её ласковый голос, длинные русые волосы, грудь… Благоговение, восторг, доходящий до сладостного состояния умиления… И вот она ложится рядом, я обнимаю её…
Да! Мы любим друг друга. Когда думаю об этом, меня охватывает великолепное состояние ясности и покоя.
Как-то сидим с ней возле телевизора, и вдруг она говорит, гладя куда-то в сторону: «А что это такое?» «Что? Что ты имеешь в виду?» – растерянно переспрашиваю. Растерянно, потому что у нас в очередной раз зашёл разговор об истории развода её брата, и я вставил фразу «Она просто не любила его никогда». Просто так сказал. Бухнул попросту, что называется, совершенно неожиданно даже для себя. А жена вдруг и спросила: «А что это такое?» Я и растерялся – действительно: что ж это такое? и ни одной мысли в голове, отупение какое-то, даже, что в телевизоре передо мной мелькает не вижу…
Вот в тот именно момент ну ни за что нужная мысль не появится, и остаётся чувство незавершённости, которое потом неизбежно заставляет думать, вспоминать, находить новые слова, доводы…
Лежу, смотрю в темноту… возвращаюсь к тому вечеру. Телевизор, жена, её странный взгляд куда-то мимо меня… я тихо говорю ей о любви…
«Это не земное… Всё можно объяснить, но только не это. И логика бессильна, и доводы никакие не помогут. Он и она. Что их тянет друг к другу? Желание? Но любовь. Любовь зачем? Двое соединяются, рождается третий, но не в этом дело, не всё это. Есть что-то, что невозможно понять, и никто никогда не сможет этого сделать. Здесь тайна какая-то есть. Тайна.
– Какая же тайна? – спрашивает жена.
– Не знаю, но может и знать-то не надо.
– Если тайна – значит надо.
– Вовсе не обязательно! Тайна может существовать только как знак, как обозначение движения ума, как условие его движения. Нет ничего и вдруг тайна, загадка, надо разгадать её, сделать тайное явным, а сама тайна так и остаётся тайной. Только хочешь сказать: Ага! Вот я тебя и разгадал! А она р-раз! И исчезла, а на её месте оказалось ещё с десяток, а то и больше, поскольку каждый раз чем ближе ты приближаешься к ней, тем всё больше и больше тебе надо решать всяческих побочных задач, тем больше напрягаться.
– Это в науке, а в жизни…
– Какая разница?
– Наука – это наука, а в жизни часто совсем не так.
– Ерунда. Всё так. Мы же одни и те же. Тут, как ни крути – что в жизни, что в науке – человек-то один и тот же! Ну, вот ты. Разве на работу идёт кто-то другой за тебя? Или двойник твой? Ведь ты же! А значит и мышление твоё и вся логика…
– В науке законы, правила…
– А в жизни?
– Там-то законы существуют вне зависимости от нас, а здесь…
– А сама наука? Разве она не в нашей же жизни? Как же это вне зависимости?
– Законы есть и без нас.
– Что-то там есть, но что именно? Вот этого не знает никто. И не надо. Нет достижения! Есть только движение, только возможность двигаться. Это же так просто! Мы смотрим на мир: всё меняется, всё в непрерывном взаимодействии, нет ничего остановившегося – это только масштабы, только соизмеримость с нашей жизнью подталкивает нас на мысль о стабильности, основательности, неизменности, но вот ведь! Камень! Постамент! Фундамент! Смотри на него час, два, год, сотню, тысячу лет и что ж? Он уже не камень и тем более не постамент, а ты? А ты уже и сам другой. Мир бежит, ускользает от наших глаз, но ведь и мы! И мы бежим, и мы в нём и вместе с ним…
– А любовь?
– Любовь?.. Любовь…
Плавная моя речь вдруг прерывается…
Смотрю в темноту, «в ночное пространство», на знакомые, но совершенно иные сейчас вещи и предметы…
Один, тихо… мысли возникают свободно, легко… какие-то события, разговоры, вдруг какая-нибудь ситуация фантастическая… и всё появляется и длится без какой-либо видимой логики…
Однажды… когда-то… встретился на улице с дочерью… И почему-то мы с ней разговорились. «…Ты понимаешь, я никогда ничего такого о нём и не думала, а он взял и возник со своим предложением. Ты, говорит, единственная и всё такое, а какая я – единственная? У меня подозрение, что он это просто так, просто как вот идём мы все порознь, а потом р-раз! и сели в один вагон, едем все вместе, а причём здесь единственная и всё остальное я не пойму. Но даже и не в этом дело. Пусть он там сам разбирается в своих заморочках, но вот я! Мне-то ничего не понятно. Я с ним уже больше года встречаюсь, он говорит мне: «Ты меня любишь?» – а я отвечаю, – «Не знаю». Он обижается, а я ведь, действительно, не знаю. Он меня целует и шепчет на ухо «Любимая, любимая…» и много других всяких слов, мне от этого и щекотно, и весело, и всё остальное, и я вроде тоже что-то в ответ ему… А потом встаём, кофе пьём или просто так… смотрю на него, а в душе ничего не шевельнётся, ну просто ничегошеньки, хотя нет! Не могу сказать, что смотрю на него после этого как сытая самка, но вот так, в такой обыкновенной обстановке, вот так спокойно сказать… любимый…», – она говорит это слово с особым выражением, как бы отделяя само слово от всяких ситуаций: и от той, в которой она его могла бы говорить, и от той, в которой говорит сейчас.
Мы сидим на лавочке в скверике, прямо перед нашим домом… Вот она сказала… «любовь» и замолчала как бы прислушиваясь к чему-то внутри себя… Потом повторила… опять прислушалась… «Странное слово», – говорит она после небольшой паузы. – «Вот если скажешь, например, ложка, то в голове только ложка и возникает и больше ничего, а скажешь «любовь… любимый», – и не просто лицо какое-то конкретное или состояние, а… даже и сказать толком не могу, что-то огромное, такое огромное, что больше всего этого кажется», – и она махнула рукой охватывая разом и деревья, и дома, и небо, и памятник в центре скверика, и людей, сидящих на скамеечках, и детей, играющих в песке, с их лопаточками, совочками… – «И вот он мне говорит: «Я, – говорит, – люблю тебя…» И всё такое прочее, и на тебе, говорит, женюсь». «Это ты про Толика?» – спрашиваю я. Толика-то я вроде видел…Она досадливо машет рукой: «Какой Толик! С Толиком всё ясно, я уже почти год с ним живу. Это этот, ну этот, я же говорила».