Анне-Катарина Вестли – Гюро переезжает (страница 28)

Гюро тоже работала вместе с другими. У неё была своя маленькая тачечка, и у Сократа тоже, и они очень серьёзно относились к делу: возили песок, как все, и лопаткой высыпали его на дорогу.

Так продолжалось несколько дней, после обеда все до вечера трудились. Наконец песку было насыпано достаточно, и тракторы выехали его утрамбовывать. У каждого впереди был небольшой каток – это такой большой, тяжёлый валик, – и они стали укатывать песок, чтобы дорога сделалась ровной и гладкой. Они торопились, чтобы закончить работу к Семнадцатому мая, такое было принято решение. Люди, которые работали в типографии, напечатали маленькие значки со словами «Дорожный рабочий». Утром, заходя в магазин, все смотрели друг на друга, есть ли у человека такой значок. Значки выдавались тем, кто хотя бы один вечер проработал на строительстве дороги. Каждому хотелось показать окружающим, что он тоже участвовал.

Отец восьмерых детей тоже помогал, он возил грузы на своей машине, и дети его тоже поработали на дорожном строительстве. Даже бабушка приняла участие в общем деле – она один раз пришла угощать работников вафлями с кофе.

– Пойдёт народ по дороге, она и заживёт, – сказала бабушка.

– Живая дорога, – произнёс кто-то.

Такое название всем понравилось. Ведь в «Человеческой дороге» словно бы не хватает какой-то изюминки, а кроме того, по ней будут не только ходить люди, но и бегать собаки.

Для многих, конечно, работа на открытом воздухе в дождь и ветер была в новинку, но те, кто давно к такому привык, говорили:

– А представьте себе, каково бы это было зимой при минусовой температуре да под снегопадом – вот когда действительно холодно! А сейчас-то весна. Подумаешь, есть о чём говорить!

Но однажды новые дорожные рабочие не на шутку перепугались, когда Тюлинька споткнулась на щебёнке и ушибла большой палец. Оказалось, что она его вывихнула и потом ещё долго должна была носить руку на перевязи. А дедушка Андерсен оступился и повредил себе ногу – он заработал растяжение связок. У папы Сократа разболелось плечо, потому что он не привык по нескольку часов кряду махать лопатой. Несколько человек простудились, а Гюро – та вообще всерьёз разболелась, потому что сначала не обращала внимания на простуду, а потом как-то вечером промочила ноги и продрогла до костей. Тогда у неё поднялась температура, и это было очень обидно, ведь она за всю зиму ни разу не болела, а тут вдруг весна – и нате вам! Первые дни она с температурой пролежала в постели, и, видя, что температура не проходит, Эрле позвала к ней нового тириллтопенского доктора. Доктор был совсем молодой, только ещё начинал работать и был очень добросовестный. Он приходил два раза и каждый раз внимательно прослушивал Гюро. На второй раз он сказал:

– По-моему, у неё начинается воспаление лёгких. Поэтому я пропишу ей очень сильное лекарство. Обещайте мне, что она будет лежать в постели. Ей нужен покой, чтобы лекарство хорошенько подействовало.

Сперва соблюдать режим было просто. Приняв лекарство, Гюро сразу засыпала, и ей снилось, что она стала настоящим дорожным рабочим, на улице стоит трескучий мороз, а она должна стоять на ветру и кидать, и кидать лопатой песок.

Потом она проснулась и спросила:

– Мама, а дорога готова?

– Готова, – сказала Эрле. – Ты недаром хорошо потрудилась и помогла её построить. На ней уже стоит табличка с названием «Живая дорога».

– А к Семнадцатому мая я выздоровею?

– Наверняка тебе к тому времени станет уже гораздо лучше, – сказала мама. – Но доктор говорит, что тебе пока не стоит выходить из дома.

– А как же я тогда? Я ведь должна в этот день играть в оркестре «Отрада»?

– Ничего не поделаешь, доктора нужно слушаться. Мы беспокоимся за тебя, а раз доктор велит, значит, так надо.

Накануне праздника у Эрле и Бьёрна было много хлопот. Надо было подмести весь школьный двор, чтобы к Семнадцатому мая там была чистота и порядок, зато Семнадцатого мая у них был выходной, вместо дворников в этот день хозяевами на улице становились духовой оркестр, хор девочек и тириллтопенский оркестр «Отрада». Лилле-Бьёрн помогал Эрле и Бьёрну во дворе, а потом пришёл к Гюро. Он присел возле кровати, на которой она лежала, и задумался. Он показался ей непривычно притихшим и печальным. Гюро даже подумала, что он тоже заболел.

– Лилле-Бьёрн, ты, может быть, тоже заболел? – спросила она. – Наверное, мои бациллы перешли на тебя. Ты не поддавайся, а то вдруг завтра как раз и заболеешь. Заболей лучше после Семнадцатого мая!

– Я не болен, – сказал Лилле-Бьёрн. – Тут другое.

– А что случилось?

– Сегодня я получил письмо от мамы. Она пишет, что завтра приходит судно, на котором она плавает. Как нарочно, это именно завтра, семнадцатого мая, когда я должен быть на шествии духового оркестра, а её судно заходит сюда только на один день. После детского шествия я могу сходить к маме на корабль, чтобы повидаться, но позже я несу знамя тириллтопенского оркестра «Отрада» и должен успеть вернуться. Знаешь, Гюро, чего бы я хотел? Это, наверное, нельзя, но мне бы очень хотелось.

– А чего ты хочешь?

– Чтобы мама и Коре могли прийти сюда и посмотреть, как будут праздновать Семнадцатое мая на школьном дворе, и чтобы потом папа и Эрле сказали: «Зайдите к нам на чашечку кофе!» Ну, в этом роде. Вот было бы хорошо! Я-то знаю Эрле, а ты знаешь папу, но вы с Эрле не знаете мою маму, а так вы бы с ней познакомились. Но я боюсь спросить, потому что, мне кажется, папа сердится, когда я завожу об этом речь.

– А с Эрле ты об этом говорил? – спросила Гюро.

– Говорил, и не один раз, но не сегодня. Она даже не знает, что я получил письмо. Я забрал почту сразу, как только её принёс почтальон, так что никто не знает, что я получил письмо.

– Тогда я тебе помогу, Лилле-Бьёрн.

– Ты – моя сестрёнка, – сказал Лилле-Бьёрн, – и не понарошку, а самая настоящая. Была бы ты здорова, ты могла бы пойти со мной на корабль!

– Угу, – кивнула Гюро.

Тут они услышали, что Бьёрн и Эрле пришли с работы. Бьёрн напевал и был в хорошем настроении.

– Ну вот, на сегодня всё сделано, – сказал Бьёрн. – И завтра мы свободны. Гип-гип-ура! Сейчас я приготовлю ужин, а Эрле достанет из шкафа новые брюки для Лилле-Бьёрна.

Бьёрн ушёл хозяйничать на кухне, а через некоторое время вошёл в комнату к Лилле-Бьёрну и Гюро.

– Мы подумали, Гюро, что ты могла бы принарядиться и поужинать с нами на кухне. Как тебе это? Можешь?

– Могу, могу!

По правде сказать, она сегодня много раз вставала с постели, но потом устала и снова легла.

Бьёрн приготовил омлеты для каждого, красиво накрыл на стол, и они всей семьёй дружно сели ужинать.

– Завтра, Гюро, мы перенесём твою кровать в гостиную и поставим её к окошку, – сказал Бьёрн. – И ты увидишь весь праздник. Будешь смотреть как в театре.

– Сегодня мне стало ещё жальче, что я болею, – сказала Гюро. – Если бы я не болела, то могла бы завтра пойти с Лилле-Бьёрном. Он идёт на корабль повидаться со своей мамой, она будет тут как раз завтра.

– Неужели? – спросил Бьёрн. – Ты получил от неё письмо, Лилле-Бьёрн?

– Ага, – пробормотал Лилле-Бьёрн.

– Вот как. Я сейчас же позвоню тёте Марит и попрошу её, если она сможет, проводить тебя на пристань. Завтра попозже она всё равно собиралась прийти к нам в гости, так что, думаю, всё устроится.

– Слушай, Бьёрн, – сказала Гюро. – А не могли бы мы позвать их сюда – маму Лилле-Бьёрна и этого Коре, – они же никогда ещё не слышали, как играет оркестр «Отрада», а потом они зашли бы к нам на чашечку кофе?

Бьёрн вскочил из-за стола, буркнув что-то вроде «это как скажет Эрле», как будто речь шла о том, что ему надо завтра ехать в Кюлпен чинить там крышу. Он ушёл созваниваться с сестрой, а вернувшись, сказал:

– Всё в порядке, Лилле-Бьёрн, мы договорились. Тётя Марит зайдёт за тобой после детского шествия. А я пошёл в подвал постолярничать, у меня там осталась начатая работа.

Эрле принялась убирать со стола, а Лилле-Бьёрн сказал:

– Пойду прилягу, что-то у меня живот побаливает.

Эрле быстро взглянула на него. Лилле-Бьёрн сделался вдруг таким бледненьким и маленьким, что она скорей его обняла и сказала:

– Завтра всё как-нибудь уладится, Лилле-Бьёрн.

Лилле-Бьёрн ушёл к себе в комнату, а Гюро на цыпочках отправилась в подвал к Бьёрну. Он строгал рубанком доску для скамейки, движения у него были резкие, не такие, как всегда.

– Можно, я только немножко поупражняюсь на скрипке, – попросила Гюро. – Я давно не занималась, а экзамен уже скоро.

– Экзамен? – удивился Бьёрн. – Такая маленькая и уже какие-то экзамены?

– Ага, – кивнула Гюро. – Экзамен сдаёт Аллан, а меня он берёт с собой, чтобы я ему помогла. Мы вместе будем играть вот это. Это пьеса Белы Бартока. Странное имя для мужчины – Бела, правда? Аллан сказал, чтобы я начала с медленной части.

– Да, упражняйся на здоровье, деточка, – сказал Бьёрн. – Когда ты играешь, мне даже лучше думается.

Один раз Гюро проиграла всю пьесу до конца, но потом её вдруг зазнобило и накатила ужасная усталость. Бьёрн посмотрел в её сторону и сказал:

– А теперь я отнесу тебя обратно в кроватку.

Гюро была очень рада, что её несут на руках, и очень рада, что её уложили в постель. Но, чуть-чуть полежав и почувствовав, что отдохнула, она вдруг вспомнила, что забыла почистить зубы. Гюро на цыпочках вышла из комнаты и, подойдя к ванной, услышала, как Эрле говорит: