Анне-Катарина Вестли – Гюро переезжает (страница 27)

Когда перемена кончилась, Гюро сказала Сократу:

– Вон идёт тётенька с маленькой девочкой. Пойдём подтолкнём?

– Толкать не надо, надо только сказать, – поправил её Сократ. – Так говорит Тюлинька.

– Вы будете голосовать? – спросил он женщину. – Это тут, во дворе школы. Все, кто живёт в Тириллтопене, должны проголосовать за новую дорогу.

– Я не совсем поняла, о чём ты говоришь, – сказала тётенька. – Мы только недавно сюда переехали. Но раз надо, я подойду и спрошу, о чём идёт речь.

Эдвард обрадовался, когда они подошли к столу, и объяснил всё по порядку про новую дорогу.

– Давно мне не приходилось слышать таких разумных предложений, – сказала женщина. – Просто замечательно! Тогда я буду спокойна, что моя дочка не попадёт под машину.

– Сейчас мы ещё людей приведём, – сказал Сократ. – И мы никого не толкали, а только сказали, что надо голосовать.

– Молодец, Сократ! – похвалил его Эдвард.

Гюро и Сократ остановили за утро много прохожих, а на переменах у Эдварда выстраивалась очередь из детей, которые хотели проголосовать. За одну перемену не все успевали поставить подпись, но тот, кто не успел, приходил в следующую. А в промежутки между переменами приходили люди, которых останавливала у магазина Эви и посылала к Эдварду. Сократ и Гюро даже устали, посылая людей к столику в школьном дворе, и Тюлинька позвала их домой сделать передышку и перекусить. Эдварда она тоже отправила поесть, подменив его на время за столом, чтобы все, кто придёт без него, могли проголосовать.

Когда кончились уроки, из школы пришли Аврора и Лилле-Бьёрн, а немного погодя дедушка Андерсен, и он сказал, что принёс с собой полный рюкзак съестного.

– Помоги мне резать зелёный лук, Лилле-Бьёрн, а затем пережарим целую гору мясного фарша и сварим спагетти. Я решил, что это будет лучше всего, раз нас соберётся столько народу.

Лилле-Бьёрну было очень приятно, что дедушка Андерсен позвал его в поварята.

– А ты проголосовал? – спросила Андерсена Тюлинька.

– А как же, милая! Перед тем как войти в дом, я подходил к Эдварду. И там, скажу я тебе, проголосовало уже очень много народу. Так что теперь, милая, мы с тобой в одной партии.

– И мы тоже с вами, – сказала Аврора. – Вот Нюсси, кажется, не отдала с нами свой голос, и это очень обидно, она сегодня опять со мной не разговаривала.

– Может быть, Нюсси придёт немного погодя. Не так-то легко, знаешь ли, поменять своё мнение.

Когда с работы вернулись Эрле и Бьёрн и все стали садиться за стол, пришли Эви и Нюсси.

– Сейчас и Нюсси уже отдала свой голос за новую дорогу, – сказала Эви, – и её папа тоже. И знаете, я очень жалею, что Нюсси не участвует в тириллтопенском оркестре «Отрада», она у нас играет на пианино. Может быть, на первых порах для неё найдётся там что-то другое?

– Она могла бы, как я, – сказала Тюлинька, – играть на банке с горохом.

– У меня найдётся горох, – сказала Эрле. – Так что за этим, Нюсси, дело не станет.

Сначала Нюсси помалкивала, но, когда все сели и принялись за спагетти, стало очень весело. Все управлялись с ними, у кого как получится. Спагетти хорошо проварились и были в меру мягкие, но есть их было очень трудно. Сначала надо было зацепить макаронину вилкой за один конец, и, отправив его в рот, втянуть вслед затем всю остальную часть. Длинная макаронина втягивалась со шлепком, оставляя вокруг рта следы соуса. Все смеялись, глядя друг на друга. Блюдо было вкусное, и Нюсси уже не смотрела букой, они с Авророй сидели рядом и втягивали в рот шлепающие макаронины.

А в лесном домике в это время бабушка в своей спаленке никак не могла решиться, поставить ей свою подпись в третий раз или нет.

– Да конечно же ставь, – говорил папа. – Мы же и так едем сегодня на репетицию тириллтопенской «Отрады».

– Да мне-то ехать не так уж обязательно, – сказала бабушка. – Мой большой барабан там всё равно не у дел.

– Как это не у дел, куда же без него! И знаешь, бабушка, я как раз хотел тебе сказать, я сегодня в городе так наездился на грузовичке, что сейчас мне очень хочется отдохнуть от вождения. Но с большим барабаном всё-таки удобнее на машине. Как ты думаешь, могла бы ты сегодня сама нас отвезти? Ты ведь давно получила права и сейчас, я знаю, продолжаешь брать уроки.

Бабушка помолчала.

– Ты не шутишь? – спросила она. – Ты правда хочешь, чтобы я села за руль?

– Конечно, правда! – сказал папа. – Очки при тебе?

– За рулём они мне не нужны. Они нужны только, чтобы читать и расписываться.

– Захвати их с собой, если соберёшься голосовать, – сказал папа.

– Как хорошо вы придумали! – сказала мама. – Я устроюсь у папы на коленях, тогда нам втроём хватит места в кабине.

– Вот ключи от машины, – сказал папа. – Ты взяла водительские права?

– Они у меня всегда тут, в кармане, – сказала бабушка.

Они вышли и залезли в машину. Папа в кабине взял маму на колени, а бабушка села за руль.

– А свет горит? – спросила она. – Да, вот он. Ну, я завожу.

Она поехала в сторону открытых ворот, но вдруг резко нажала на тормоза. Мама чуть было не стукнулась головой о лобовое стекло.

– Что это ты вдруг? – испугался папа. – Что-нибудь во дворе увидела?

– Просто проверила, в порядке ли тормоза. Тормоза работают. Значит, можно ехать.

Машина неторопливо покатила по лесной дороге. Кажется, никогда ещё грузовичок не ездил так медленно. Но бабушка объяснила:

– Я пожалела машину. Дорога тут ухабистая, так что по ней быстро нельзя.

Грузовичок, наверное, был этому рад, и папа сказал:

– Хорошо, что ты осторожно едешь, бабушка. Мы с мамой можем спокойно полюбоваться на луну.

– К сожалению, я не могу с вами разговаривать, – сказала бабушка, – мне надо следить за дорогой.

Когда они приехали на школьный двор, за столиком сидела Эрле.

– Здравствуйте! – сказала она. – Вы приехали голосовать? Представляете, за нас проголосовало восемь тысяч человек. Вы тоже подпишетесь под нашим листом?

– А как же иначе! – сказал папа.

Он сам подписался, подписалась мама, и бабушка, порывшись в кармане, достала очки и тоже подписалась.

– Это в последний раз, – сказала она.

– Да, – согласилась Эрле. – Зато эта подпись – самая важная.

Затем состоялась репетиция тириллтопенского оркестра «Отрада», и Оскар, который опять дирижировал, сказал:

– Я рад, что у вас в Тириллтопене все снова друг с другом в ладу, потому что играть, когда люди не ладят, – это никуда не годится.

– Я рад, что будет человеческая дорога, – сказал старичок с контрабасом. – А то я всё время боялся, как бы саночки с контрабасом не переехала какая-нибудь машина.

– Да уж! – кивнул Оскар. – Сегодня мы попробуем сыграть Брамса.

– Это колыбельная, и в ней, наверное, опять нет барабана, – огорчилась бабушка.

– Я подумал, что для начала мы сыграем её разок с барабаном, – сказал Оскар. – В знак того, что люди проснулись, открыли глаза и начали понимать, каким они хотят видеть город, в котором живут. Так что бейте, бабушка, в барабан со всей мочи.

Бабушка встала у своего барабана и так ударила в него, что тут уж, будьте уверены, сон у всех как рукой сняло.

Дорожные рабочие

Что уж тут так подействовало – бабушкин ли барабан или новый подписной лист, сказать трудно, но люди, живущие в Тириллтопене, словно проснулись.

Все вместе решили, что старую автомобильную дорогу нужно расширить, а кроме неё проложить человеческую дорогу, о которой говорила Эрле.

Но с этим вышла одна загвоздка, потому что есть такая штука, которая называется «городское управление» и «дорожное ведомство». И тут и там согласились с предложением расширить старую дорогу и обещали помочь с прокладкой новой, а для этого нужен был крупный щебень, гравий и песок. Щебень – это камни, которые засыпают снизу под будущее дорожное полотно, а гравий – это мелкие камешки. Но тут в управлении сказали, что денег, которые отпущены на тириллтопенскую дорогу, хватит пока только на песок и щебень, остальные же поступят в следующем году. И тут жители Тириллтопена дружно решили, что не будут ждать целый год, пока им наконец сделают безопасную дорогу. И тогда они договорились, что раз им не могут помочь, то оставшуюся работу они сделают сами, чтобы не надо было бояться за детей. Ведь доделать осталось не так уж и много, и с этим они как-нибудь справятся. В Тириллтопене жило очень много разных людей, и все кем-нибудь работали. Одни трудились днём на больших стройках, другие – на фабриках, были среди жителей и рабочие, и конторские служащие, и учителя. Некоторые работали продавцами в магазинах, некоторые – в банках, кто-то в санитарной службе, были здесь и водители мусороуборочных машин, и маляры, которые красят стены, и художники, которые пишут картины, – всего не перечислишь. Раньше они днём работали каждый на своём рабочем месте, а вечером все спешили домой, обедали, потом отдыхали и смотрели телевизор. Теперь же всё изменилось, и, дав себе небольшой отдых, все снова выходили на работу.

Раньше вечером перед домами выстраивались целые шеренги спящих автомобилей. Большие грузовики, товарные фургоны, да и легковушки словно отдыхали от работы. Но теперь всё переменилось. Машинам давали небольшой послеобеденный отдых, и казалось, они, как и люди, устраивались вздремнуть, но только на часок-другой, а затем снова просыпались и отправлялись работать, причём работали не только большие, тяжёлые грузовики – на работу выезжали все, от мала до велика, даже самые новенькие и сверкающие. Хозяева за них, наверное, беспокоились, но на работу приходилось выходить всем, потому что каждая машина могла увезти в багажнике хотя бы один мешок песка, а сейчас требовался песок. Песок в Тириллтопен везли издалека. Но по человеческой дороге нельзя было проехать, поэтому машины останавливались, не доезжая до места. А там их уже встречали выстроившиеся в очередь маленькие тракторы, которые обслуживали высокие корпуса и таунхаусы. Дворники принимали в прицепы песок, отвозили его на новую дорогу и высыпали где надо. Машины и трактора – это четырёхколёсные перевозчики, но были и одноколёсные. Угадаешь, что это? Это были тачки. Тачек в Тириллтопене было, правда, гораздо меньше, чем машин, но всё же в таунхаусах они имелись, и у детей нашлось много игрушечных тачек, и, когда их все выкатили на улицу, собралась целая вереница. В каждой из них лежала лопата, и, когда тракторы подвозили свой груз, все брались за лопаты и разгружали песок.