Аннали Ньюиц – Альтернативная линия времени (страница 23)

Я гадала, какой безумный бред замыслил этот одинокий «комстокер». Что, если бы ему удалось заручиться содействием полиции? Он отправил бы за решетку по обвинению в непристойности весь «Мидуэй»? Отослал бы танцовщиц наших «деревень» обратно в Африку? К счастью, сейчас он ничего не добился своими протестами, которые становились все громче и громче. Сотрудники агентства Пинкертона были типичными наемными громилами. Они не имели ничего против того, чтобы колотить дубинками забастовщиков, однако арестовывать хорошеньких молодых дам им совсем не хотелось. Особенно если это не приносило им денег.

Наконец последователь Комстока, возбужденно пыхтя, удалился прочь. Мы с Асиль последовали за ним. Стемнело, последние маленькие группы гуляк оставались лишь в пятнах теплого красноватого света электрических ламп с угольными стержнями. У западного входа в «Мидуэй» наш тип встретился с еще одним мужчиной и снова разразился криками. Определенно этих ребят нельзя было назвать мастерами шпионажа. Остановившись неподалеку и сделав вид, будто любуемся иллюминацией, мы смогли услышать каждое их слово.

– Нельзя допустить, Эллиот, чтобы это продолжалось и дальше! Эти танцы еще похабнее того, что я видел в Нью-Йорке!

– Я полагал, ты совершишь гражданский арест.

– Эти полицейские – полные «чады»! От них никакого толка! Нужно пригласить сюда самого Комстока!

У меня участилось дыхание. Этот тип использовал анахронический сленг прямо из интернет-форумов «Противников семейной жизни» моего времени, где под «чадами» понимались мужчины, подпавшие под пагубное влияние женщин и не желающие присоединиться к борьбе. Не могло быть и речи о том, чтобы этот тип был из 1890-х годов. А если даже и был, он много времени общался с путешественниками-ПСЖ, что все равно делало его участником войны редактирований.

Выразительно переглянувшись, мы с Асиль заохали и заахали, восторгаясь новым входом в «Надземку».

– По-моему, это один из тех, кто был в пресс-клубе, – нагнувшись ко мне, сказала Асиль.

Я быстро оглянулась – и действительно, это был придурок, раздававший брошюры на концерте «Черной Образины». Теперь у меня было его имя: Эллиот. Почесывая свои пышные бакенбарды, он молча слушал, как ПСЖист продолжал бушевать на тему того, что он прямо сейчас отправит телеграмму в Нью-Йорк и преподаст всем урок добродетели.

– У меня есть идея получше, – наконец перебил его Эллиот.

– Что ты предлагаешь?

– Я полагаю, нам нужно обратиться с этим в Ассоциацию женщин-управляющих.

– Куда?

– Знаешь «Женский центр» в противоположном конце «Мидуэя»? Там заправляют влиятельные женщины, среди них много борцов за трезвость. Это добрые, порядочные жены. Если они хотя бы одним глазком взглянут на то, что происходит там, они обрушат на развратниц кару господнюю.

Я услышала, как ПСЖист буквально задыхается от радости.

– И тогда сюда прибудет Комсток! Обязательно!

– И арестует этих мерзких шлюх всех до единой.

– Завтра вечером встречаемся в обычном месте, и тогда мы разберемся с этим Эфраимом.

– Слушаюсь, сэр!

Они расстались, и Эллиот направился ко входу в «Надземку». Повернувшись к нему спиной, мы с Асиль взялись за руки и двинулись неспешным шагом, словно две дамы, решившие прогуляться. Оглянувшись, я увидела, что Эллиот скрылся.

– Нам нужно как-то их остановить!

– Может быть, мы напишем свои слова на ту мелодию и начнем их продавать, чтобы девки из «Персидского дворца» больше не могли выдавать себя за меня?

Я не могла поверить в то, что Асиль до сих пор одержима «Персидским театром».

– Ты не слышала, о чем говорили эти двое? Они собираются привести в театр женщин-управляющих! Это же наиболее влиятельные в политическом плане женщины в городе, и Комсток к ним прислушивается!

– Слушай, я знаю, что тебя отправили в путешествие остановить Комстока, и тут я с тобой, – сердито заявила Асиль. – Но я, в отличие от тебя, не смогу вернуться в какое-то навороченное будущее, понятно? Мне нужно думать о том, что происходит здесь и сейчас. Я не могу представить себе, чтобы эти болваны придумали какой-либо надежный план, как себя удовлетворить. Они полные идиоты! Меня беспокоит не то, что женщины-управляющие закроют наш театр, а то, что я окажусь без работы, если все кому не лень начнут копировать мой танец.

– Но мы должны опередить этих уродов. Если мы обратимся к женщинам-управляющим первыми, быть может, нам удастся объединиться, и тогда мы сможем сражаться с последователями Комстока вместе.

– Тесс, ты меня не слушаешь! – Остановившись, Асиль повернулась ко мне лицом. – Ты что, не понимаешь, что́ мы видели в «Персидском театре»? Не все женщины твои союзницы! Ты ведь это понимаешь, так? А нам нужно защищать нашу «деревню»!

Казалось, мы защищаем маленький городок в Магрибе от полчищ Александра Македонского. Не в первый раз у меня мелькнула мысль, не слишком ли долго я путешествую. Различные эпохи стали перемешиваться у меня в сознании. Но, возможно, все дело было в том, что какие-то деревни всегда стираются с лица земли в чужой войне.

– Ладно, извини! – понурила голову я. – Ты права. Тебе нужно написать какие-нибудь слова. Сол мог бы продавать их за пятак перед входом в театр.

– Он будет в восторге.

– Но я завтра все-таки наведаюсь к женщинам-управляющим. Хотя бы для того, чтобы пригласить их познакомиться с нами.

– Ничего плохого в этом не вижу, – пожала плечами Асиль.

– О чем ты напишешь песню?

– Полагаю, она должна быть об этих двух грустных последователях Комстока. Которые ничему не радуются. Которые никогда не увидят хучи-кучи. – Она покачала бедрами, изображая танцовщицу из «Персидского дворца», подражающую ей.

– А что, черт возьми, такое это хучи-кучи?

– Ты что, никогда не слышала? Так теперь называют танец живота. Софа в гневе, но я ничего не имею против. Хучи-кучи – звучит забавно!

– И озорно, – рассмеялась я.

– Я бы расстроилась, если бы это было не так.

Утром на следующий день я стояла в длинном коридоре «Женского центра», уходящие вверх стены которого были пронизаны непомерно большим количеством арок и дверных проемов. Когда я поднялась по ажурной чугунной лестнице на второй этаж, здание приобрело вид ангара для дирижабля с совершенно немыслимым стеклянным сводом.

Проникающий сверху солнечный свет играл на линии времени, нарисованной на стене, с отмеченными на ней основными вехами женского движения Соединенных Штатов. Я направилась вдоль нее к кабинетам руководства Ассоциации женщин-управляющих. Под датой «1700» были изображены белые женщины в одежде первопоселенцев, которые готовили еду и мыли посуду. Под датой «1840» белые женщины уже держали за руки черных и коричневых женщин, и все вместе они шли к отмене рабства и всеобщему избирательному праву. По меньшей мере двадцать футов были отведены дате «1870», под которой женщины танцевали рядом с текстом Четырнадцатой поправки к Конституции: «Граждане Соединенных Штатов не могут быть лишены права голоса или ограничены в нем на основании пола, расы, цвета кожи, семейного положения или предыдущего пребывания в состоянии рабства»[38].

Под 1880 годом значилось избрание в Сенат Гарриэт Табмен, первой чернокожей женщины-сенатора. Коллаж на фоне развевающегося американского флага изображал женщин, принимающих участие в голосовании, заведующих своими магазинами, преподающих в школе, работающих медсестрами и разбивающих бутылки со спиртным во время марша борцов за трезвость. Разумеется, девяностые годы были полностью посвящены возведению «Женского центра»: конечно же, женщины изучали строительные чертежи и выбирали разношерстные элементы внутреннего оформления. У двери в кабинет было последнее панно, посвященное далекому будущему, 1950 году, когда женщины должны были смотреть в телескопы и управлять огромными динамо-машинами. Лицо белой женщины, увенчанное аляповатой «футуристической» шляпкой, красовалось над подписью «Госпожа президент». Глядя на это политическое пророчество, так и не сбывшееся к моей эпохе, я представила себе, как Анита добавляет его к своему постоянно растущему списку «Величайших моментов в истории белого феминизма».

Я вспомнила слова Софы о том, что женщины-управляющие продвигают на какую-то должность кандидата, выступающего против отмены рабства, однако при этом они были стойкими приверженцами борьбы за права женщин. Среди них должны были найтись те, кому это интересно, и, может быть, они отнесутся к нам с пониманием.

Дверь в кабинет открыла маленькая затравленная женщина с растрепанными черными волосами.

– Я из «Алжирской деревни». Я могу поговорить с кем-нибудь насчет встречи наших девушек с женщинами-управляющими?

– Вы алжирка? – с сомнением посмотрела на меня женщина.

– Я там работаю. Мы находимся в «Мидуэе».

– А, вы одна из этих…

– В «Мидуэе» работает много женщин, особенно в театрах, и я подумала, что, может быть, члены правления Ассоциации женщин-управляющих захотят с нами встретиться. В рамках женской солидарности.

Подбоченившись, женщина посмотрела на меня как на полную идиотку. Мне нужно было выразить свою мысль понятным ей языком. Для этого требовалось нечто такое, что мягко увело бы от сценария «Величайших моментов в истории белого феминизма». Если эти женщины встретятся с Асиль, Салиной и другими девушками, им будет гораздо труднее объединиться с Комстоком, чтобы уничтожить своих «сестер» в «Мидуэе». Чем можно привлечь этих женщин на свою сторону? Должно быть какое-то настолько безобидное предложение, на которое они не смогут ответить отказом.