Аннали Ньюиц – Альтернативная линия времени (страница 22)
Я внутренне напряглась, готовясь к тому, что Сол скажет что-нибудь скользкое и похотливое, однако он просто остановился, ожидая моего ответа.
– Конечно. Работа мне очень нравится.
– Ты landsman[35]? – склонил голову набок Сол.
Это слово на идише иногда использовал мой отец, но исключительно в шутливой форме. Мне еще не доводилось слышать, чтобы кто-либо произносил его так серьезно, как Сол. Когда я работала с анархистами в Нью-Йорке, все старательно избегали говорить о том, что здесь сплошь евреи. Революция должна была уничтожить все религии, в том числе нашу.
– Да, но совсем немного, – сказала я.
– Возможно, для тебя это пустяки, но для них это серьезно. – Сол махнул на окно, указывая на толпы посетителей. – В России каждый день убивают наших единоверцев!
К такому разговору я совсем не была готова.
– Я… Да, я слышала о еврейских погромах.
– Я знаю, что говорят обо мне люди. – Сол сделал еще глоток виски. – Меня считают алчным еврейским бизнесменом. Я поставляю девушек Сатане или какому еще пугалу, в которого верят на этой неделе goyim[36].
– Определенно это полнейший бред.
– Я хочу, чтобы американцы узнали о культурах других народов. Они платят полдоллара за то, чтобы посмотреть на хорошенькую девочку, но при этом узнают немного о мире. Быть может, они съедят что-нибудь острое, приправленное восточными специями. Быть может, они убедятся в том, что у евреев нет рогов. Понимаешь, это не просто шоу-бизнес. Это политика.
Не отрывая от него взгляда, я молча кивнула. На какое-то мгновение у меня мелькнула мысль, не является ли и он путешественником.
– Я знаю, что ты из «новых женщин». Ты хочешь носить штаны, хочешь, чтобы президентом стала женщина. Что ж, я ничего не имею против. Но не вздумай распространять слухи о том, что это сумасшедшее шоу для спиритистов и радикалов. Я уже и Асиль это сказал. Нас любят. Люди приходят в «Мидуэй» целыми семьями. Мы здесь зарабатываем деньги. Понятно?
– Хорошо. Но… Вы же думаете о политике?..
Вопросительно подняв густые черные брови, Сол постучал себя пальцем по виску.
– Изменить сознание человека можно, показав ему что-то хорошее.
С этим я не могла спорить, даже если б захотела. И он был моим боссом, а эта работа предоставляла великолепную возможность осуществить редактирование. Поэтому, еще раз кивнув, я последовала за Солом обратно в театр, где одна из танцовщиц во время танца с саблями случайно разорвала свой наряд.
Когда я не трудилась иголкой и ниткой, я наблюдала за зрителями. Новое появление последователей Комстока было лишь вопросом времени, и я хотела быть начеку. На сцену вышла Салина, а я слилась со стеной, завешанной плотными коврами и шторами. Весь театр был обтянут тканями, для того чтобы создать впечатление, будто зрители находятся в огромном шатре и наслаждаются представлением, которое дает встретившийся им в пустыне караван бродячих актеров. Хотя аудитория состояла по большей части из мужчин, встречались и дамы, вызывающе одинокие или же, наоборот, судорожно вцепившиеся в своих спутников. Узнавала ли я в толпе тех, кого уже видела во время предыдущих путешествий? Я напрягала глаза, всматриваясь в полумрак, стараясь различить знакомые черты под внушительными усами и бородами.
Я увидела пробирающуюся ко мне Асиль за минуту до того, как она шепнула мне на ухо:
– Ты должна прийти в «Персидский дворец». Немедленно!
Она буквально кипела.
Опасаясь еще одного выступления, подобного тому, что было в пресс-клубе, я поспешила с ней на ту сторону улицы. В отличие от «Алжирской деревни», «Персидский дворец» не претендовал на то, чтобы быть, как выразился Сол, «культурным». Перед входом на деревянном стуле стоял зазывала в лихо заломленной набекрень шляпе.
– Аравия – родина самых красивых темноглазых танцовщиц! – кричал он. – Ребята, хотите посмотреть на восточные драгоценности?
Он многозначительно подмигнул группе студентов, с нетерпением дожидавшихся начала вечернего представления. Заплатив по пятьдесят центов, мы с Асиль протиснулись мимо билетера, несмотря на его вялые попытки преградить нам путь. Оказавшись внутри, я поняла, почему нас пытались остановить. Среди зрителей, собравшихся в «Персидском дворце», женщин не было. Зал был украшен перьями, блестящей мишурой и зеркалами, как обыкновенный бурлеск-театр.
И тем не менее, пробираясь к нашим местам, я видела вокруг лишь толпу обыкновенных мужчин, по большей части подвыпивших, которые желали получить то, о чем впоследствии можно было бы пофантазировать. Здесь не было ни драк, ни речей о пороках.
– Зачем мы сюда пришли? – вопросительно посмотрела на Асиль я.
– Подожди, и ты все увидишь сама. – У нее был такой вид, будто она была готова кого-нибудь убить.
Вспыхнули огни рампы, и представление началось. На сцену вышла белая женщина в пышных юбках алжирской танцовщицы и кружевном корсете девушки из американского шоу. Светлые кудри ниспадали на шарф, неуклюже повязанный поверх носа и рта (жалкое подражание нелепым платкам, которые мы использовали в наших танцах). Затем заиграла музыка. Эту мелодию сочинил Сол, но кто-то положил на нее стишки, которые этому кому-то показались очень смешными:
Мне стало тошно. Как я правильно заподозрила еще в пресс-клубе, я стала свидетелем рождения мема и сейчас слышала один из первых его вариантов. Несколько раз высоко взмахнув ногами, танцовщица сорвала с себя шарф, открыв белое, обильно нарумяненное лицо. Затем она начала трясти бедрами, жутко пародируя танец Асиль. Восторженные крики зрителей оглушили нас. Мужчины топали ногами по липкому полу.
Вонзив ногти мне в руку, Асиль вытащила меня на улицу. Мы прислонились к стене позади аляповатых копий египетских пирамид.
– Эти мерзавцы украли наше шоу! Они украли нашу песню! Все будут думать, что эта стерва и есть принцесса Асинафа!
– Ни один из тех, кто видел наше представление, не спутает его с этим мусором.
– Никто не увидит никакой разницы!
Асиль продолжала бушевать, а я, оглянувшись на «Персидский дворец», увидела мужчину, который стоял перед входом, не обращая внимания на зазывалу. Достав из кармана записную книжку, он что-то черкнул в нее, затем чуть ли не по-военному четко повернулся к «Алжирской деревне» и «Тунисской деревне». Хмурясь, он сделал еще какие-то пометки в записной книжке. Толкнув Асиль в бок, я указала на него. Это был первый шаг в нашей войне: установить возможных неприятельских солдат в войне редактирования и узнать о них побольше. Если все пойдет хорошо, Асиль и Софа помогут мне перейти к следующему шагу. И мне хотелось надеяться, что «Дочери» ничего не узнают, потому что им предстоит жить в будущем уже другой линии времени.
Мы последовали за типом с записной книжкой, который снова остановился перед «Мавританским театром», изучая афиши с танцующими девушками в экзотических нарядах. Затем он направился прямиком к сотрудникам охранного агентства Пинкертона, которые ночью оберегали посетителей, не позволяя им падать в строительный котлован недоделанного колеса обозрения. Со своего наблюдательного пункта за закрытым пивным ларьком «Пабст» я могла слышать лишь обрывки разговора.
– …проведите гражданский арест[37]! Это вопиющее нарушение общественного порядка! – Это наш тип орал на скучающих сотрудников агентства Пинкертона, которые, похоже, не давали ему тех ответов, каких он от них ожидал.
– Мы не можем оставить свой пост, сэр…
Один из агентов мягко подтолкнул типа с записной книжкой в плечо, предлагая ему идти своей дорогой. Однако чем мягче они с ним обращались, тем сильнее он заводился. Мы еще несколько раз услышали выражение «гражданский арест», что однозначно разоблачило этого типа как последователя Комстока.
Одной из стратегий, впервые опробованных Комстоком в «Обществе борьбы с пороками», был гражданский арест за непристойное поведение. Он выслеживал жриц любви и торговцев порнографией, определял, где они живут, и заявлялся к ним с наручниками тогда, когда они меньше всего этого ожидали. После чего объявлял о гражданском аресте и тащил задержанных в полицию, требуя правосудия. Эту технику он проповедовал на сборищах Ассоциации молодых христиан, побуждая сотни молодых активистов делать то же самое. «Комстокеры» подолгу обсуждали, какие наручники лучше использовать, как схватить девушку так, чтобы она не смогла оказать сопротивления. В поисках своих целей они просматривали толстые альбомы порнографии и ящики с резиновыми фаллоимитаторами, которые сами же и заказывали по почте под вымышленными именами.
Со временем у Комстока собралась изрядная коллекция подобных игрушек и эротических открыток. Он принес их в здоровенном чемодане на слушания в Конгресс, тем самым закрепив свою репутацию праведника, страстно сражающегося с преступлениями современного мира против морали. И действительно, его кампания явилась настолько успешной, что Федеральная почтовая служба предоставила ему статус специального агента, по сути даровав ему и его приспешникам право вскрывать любые почтовые отправления и арестовывать нарушителей закона о нравственной чистоте. В правление Комстока под «непристойность» попадала любая информация о контроле рождаемости, абортах и сексуальной гигиене. Его последователи высматривали пороки на улице, а сам он искал их в почте. Некоторых виновных отправляли за решетку на долгие годы или разоряли. Другие, как поведала в тот вечер у себя в салоне Софа, накладывали на себя руки, чтобы избежать тюрьмы.