Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 52)
— Хэммонд, ты почему до сих пор не одет? Энтони, не прячься. Бесси, скажи кухарке, что я сейчас приду… Кто-нибудь может вывести собаку?
Мне очень приятно, что Мэри воспрянула духом и что она горячо любит Сюзанну. Меня лишь гнетет мысль о «скандалах и нарушении приличий». В этих словах есть какая-то обреченность, окончательность приговора. Недвусмысленное указание, которое делает мою мечту посвятить кулинарную книгу Сюзанне непростительной глупостью. «Нужно придумать новое посвящение», — думаю я, возвращаясь в свою комнату, чтобы собрать вещи. В голове крутятся слова. Строчка из миссис Хеманс? «Памяти мисс Лэндон?» Мама, несомненно, ждет, что я посвящу книгу ей… А может, я должна посвятить ее Мэри, из благодарности? Или папе, который дал мне образование, а сам теперь живет в ссылке?
Я трясу головой, пытаясь отогнать назойливые мысли. Гораздо приятнее думать о цукатах и леденцах. Тряский экипаж везет меня в Колчестер, затем я пересаживаюсь в другой, следующий до Тонбриджа, и всю дорогу думаю о Сюзанне. Она обязательно должна унаследовать от меня что-то существенное, будь то деньги или… или… Лишь к концу поездки я спохватываюсь, что вернулась с пустыми руками, забыв купить миндаль в шоколаде или имбирные леденцы для Энн.
Глава 56
Элиза
Пудинг ее величества
Не могу отделаться от мысли, что должна посвятить свою кулинарную книгу Сюзанне. Вернувшись в Бордайк-хаус, я снимаю с полки «Домашнюю кулинарию», в предисловии к которой ясно говорится, что писательница посвящает книгу своим дочерям. Я с завистью перечитываю эти слова. Затем мой взгляд падает на титульный лист, где написано: «От леди». И мне приходит в голову новая идея. Если я опубликую свою книгу анонимно, по примеру этой безымянной «леди», то, вероятно, ничто не помешает мне посвятить ее Сюзанне. Это будет мой подарок дочери, вместе с будущими доходами от книги.
Размышляя об этом, я замечаю внизу страницы строчку, которой не видела раньше:
У меня внезапно пропадает всякое желание оставаться неизвестной. Даже ради Сюзанны. Перед моим мысленным взором встает книга — все шестьдесят изданий, с моим именем, украшающим первую страницу и вытисненным на корешке. От этого видения меня бросает в дрожь, хотя в то же время я словно становлюсь выше и сильнее. Я всегда жила, полагаясь на волю случая, но если моя книга выдержит шестьдесят изданий, Сюзанна унаследует приличное состояние. Она обретет свободу, подобно джентльмену или обеспеченной вдове. Я взвешиваю в руке «Домашнюю кулинарию» и представляю, как моя книга переходит из рук в руки: ее передают дочерям, соседям, друзьям и знакомым. Я уверена, что рецепты могут говорить: у них свой язык. А писать анонимно — обыкновенная трусость. Скрываясь под вымышленным именем, мы лишаем свой труд определенности, столь необходимой новоиспеченным домохозяйкам. Я смотрю на полку с книгами: «Королевский кондитер» Мари-Антуана Карема, «Кулинария» Элизабет Раффолд, «Искусство кулинарии» Ханны Гласс, «Кулинарное искусство» Клермонта. Их имена гордо сияют на корешках. Все эти кулинарные писатели — мои друзья. Они не просто научили меня готовить, а протянули руку дружбы. Несмотря на то что выводили меня из себя неправильно отмеренными ингредиентами или косноязычным слогом. Они скрасили мое одиночество, стали надежными помощниками. Я переворачиваю книгу миссис Ранделл, рассматриваю безымянный корешок и качаю головой. Друзья не бывают безымянными. Какая женщина согласится на анонимную дружбу?
Распахивается дверь, и входит Энн — так быстро и решительно, что я забываю даже о шестидесяти изданиях.
Она спрашивает, как прошла поездка и как поживает моя сестра, а затем вдруг говорит:
— У нас сегодня очень много дел, мисс Элиза?
Она произносит это таким переливающимся голосом, точно проглотила целую тарелку золотых слитков, и меня на мгновение охватывает зависть к ее простой, безыскусной жизни. Да, она знала голод и холод, но ей никогда не приходилось бороться с собственным тщеславием, чувствовать себя старой девой, которая должна поступать в соответствии с неписаными правилами или испытывать хлесткое неодобрение окружающих. Она просто живет.
Энн смотрит на меня, точно прочла эту зависть в зеленом блеске моих глаз, а затем вдруг говорит:
— Или вы будете работать над пьесой?
— Я собираюсь навестить леди Монтефиоре, — неожиданно для себя выпаливаю я. — Она будет рада прочесть мою пьесу, а мне хотелось бы познакомиться с ее подругой из театра, мисс Келли.
Меня охватывает непреодолимое желание закончить пьесу, увидеть ее на сцене, услышать, как написанные мной слова звучат с театральных подмостков. И в то же время я слышу призыв своей кулинарной книги. В голове гудят сотни рецептов, которые мне не терпится испытать.
— Так мало времени, — бормочу я себе под нос.
— Пока вас не было, я работала над новым блюдом, — сообщает Энн, повязывая передник. — Пудинг. Молоко, сливки, ваниль, яйца и сахар.
— А, ванильный крем, — отзываюсь я, немного смущенная ее веселой уверенностью, — и как, свернулся?
Будто не услышав вопроса, Энн рассказывает, что украсила свое творение веточками консервированного барбариса.
— Хотите посмотреть? — спрашивает она и, не дожидаясь ответа, несется в кладовую и выходит оттуда с чистой салфеткой, переброшенной через руку, и моим лучшим блюдом, на котором подрагивает огромный, круглый, как полная луна, белоснежный пудинг, украшенный переплетенными веточками барбариса с блестящими темно-красными ягодами.
Я на миг теряю дар речи. Это шедевр.
Энн протягивает мне маленькую ложечку:
— Попробуйте, мисс Элиза. Я решила, что вы должны попробовать первой.
Я погружаю ложку в пудинг, с любопытством подношу к губам. И на меня вдруг снисходит безмятежность, в которой без остатка растворяются мои сомнения по поводу того, кому посвятить книгу, тревога, чувство вины. Остаются только сливки и ваниль. Мне приходит в голову, что хотя этот великолепный пудинг — творение Энн, она сама отчасти — мое творение, а я отчасти — ее. Приготовление пищи — своего рода театр, и мы сейчас выступаем на сцене.
— А ты уже придумала название? — Я киваю на пудинг, вновь восхищаясь удачной идеей с барбарисовыми веточками. — Может, «Барбарисовый крем»?
Энн улыбается, скорее себе, чем мне:
— Я назвала его «Пудинг Ее Величества».
— В честь королевы Виктории, — одобрительно киваю я.
— Нет, — отвечает она. — В честь моей мамы, которая умерла и была похоронена без моего ведома.
Ложка выскальзывает у меня из руки. Почему Энн не сказала, что ее мама умерла? Мне больно и обидно, однако Энн просто вытирает глаза салфеткой и вновь поворачивается к пудингу.
— Я не хочу говорить о маме. Кроме того, я назвала его и в вашу честь, мисс Элиза. Теперь вы — моя королева.
У меня перехватывает горло, а Энн продолжает:
— У меня объявился новый богатый родственник, только я не могу ничего больше рассказать, потому что это секрет!
И вновь я теряю дар речи. Видимо, у нее горячка. Наверное, бедную девочку так потрясла смерть матери, что она лишилась рассудка. Однако вид барбарисового пудинга убеждает меня, что это не так. Меня охватывает паника, превосходящая удивление, и замешательство, и радость от того, что Энн назвала меня своей королевой.
— Богатый родственник? — удивленно переспрашиваю я.
В голове полная неразбериха. Она что, теперь уйдет от меня и будет жить у своего богатого родственника? Ухаживать за овдовевшим отцом? Или устроится на знаменитую кухню месье Сойера, где работает ее брат? Понятно, почему она так весела! Неудивительно, что у нее даже походка изменилась: не идет, а парит над землей.
— Да, — говорит она, кося глазом в окно. — Я не могу выдавать секрет, но благодаря этому я стала… храбрее. И еще оттого, что папа вновь получил работу, и я сама сделала и назвала пудинг.
Она вновь смотрит мне в глаза, и я не вижу в ее взгляде привычного смущения.
— Это все благодаря вам, мисс Элиза. Вы… как это сказать…
Она шевелит губами, подбирая правильное слово.
— Придала тебе смелости?
— Больше… Вы меня… вскормили.
Энн поднимает голову, довольная, что нашла удачное слово, и умолкает, а я жду, когда она сообщит об уходе. Вместо этого она разворачивается и уносит «Пудинг Ее Величества» в буфетную. А я размышляю о новоявленной храбрости своей помощницы. Придется ли ей уйти? Хватит ли на моей кухне места для двоих смелых шеф-поваров? Все эти вопросы и сомнения не умещаются в голове, и я возвращаюсь к книге миссис Ранделл, а от нее — вновь к своей собственной. Кому же ее посвятить? Я вытираю жирный отпечаток пальца на корешке, смахиваю мучной след. Энн! — осеняет меня. — Конечно, Энн… Нет, не годится. Еще ни одна писательница на свете не посвящала книгу прислуге, да и мама придет в бешенство. Я должна придумать посвящение, которое будет включать и Энн, и Сюзанну, и каждого, кому нужен соратник на кухне, и всех, кого выгнали из собственной кухни… бедных и богатых, семейных и одиноких, евреев и язычников… Постепенно в голове начинают складываться слова. Они должны быть ясными, простыми и точными. Как мои рецепты. Как я…
Закрыв глаза, я слышу дыхание огня в печи, пение Энн в буфетной, мелодичный перезвон посуды. Из этой кухонной музыки рождается строчка. Ясная, простая, совершенная. Идеальное посвящение: