Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 51)

— Он обо всех своих прихожанах так заботится?

Я ничего не понимаю. Все только и рассказывают о доброте и великодушии викария, а мне он кажется злым и бездушным.

— Нет, не обо всех, — прерывает молчание папа.

— За что же нам такая честь?

Он рассеянно поглаживает шкурку, продолжая втягивать щеки.

— Пообещай, что никому не скажешь, Энн. Обещаешь?

Я киваю, еще больше сбитая с толку. Несмотря на холодную, отсыревшую одежду, мне становится жарко, лицо горит огнем. Я сбрасываю шаль и расслабляю корсаж.

— Твоя мама — двоюродная сестра его преподобия. Мы поклялись никому не говорить.

Я недоверчиво распахиваю глаза.

— И он чувствует себя обязанным. Не так чтобы очень, но все-таки. Его жена считает, что безумие сидит в крови. Бедняге с ней тяжело, но деньги-то у нее.

— Значит, он мой родственник?

— Если мы не станем их позорить — пьянствовать, сходить с ума или нарушать закон, они согласны нам помогать. Только мы должны молчать о нашем родстве. Твоя мама и так их опозорила, выйдя за меня, — я ей не ровня. А теперь они стыдятся другого: что я калека, что мы с тобой нищие. А больше всего они пекутся о том, чтобы на них не пала тень безумия. Понимаешь, Энн?

Я киваю и поднимаюсь. От дома доносится запах копченого мяса, зверски хочется есть. И в этот момент мое будущее становится ослепительно ясным. Я вспоминаю мисс Элизу — как решительно она всегда высказывается — и стараюсь подражать ее голосу, сильному и уверенному.

— Я не собираюсь кое-как выживать, папа. Мама бы этого не хотела. И я не хочу. Я мечтаю стать кухаркой. И помочь мисс Элизе написать книгу рецептов.

Один Господь знает, сколько мне осталось. И только Господь может спасти меня от безумия.

Я помогаю папе подняться и подаю ему костыли.

— Я потребую, чтобы мистер Торп взял тебя обратно. Это самое меньшее, что он может для нас сделать.

Идя рядом с папой, я кажусь себе чуточку выше, прямее. Сильнее.

— Ты ведь попробуешь мою барсучатину, Энн?

— Конечно. А после этого отправлюсь к мистеру Торпу, — решительно произношу я.

Глава 55

Элиза

Миндаль в шоколаде, имбирные леденцы и цукаты на ивовых прутиках

Я заглядываю в духовку, хорошо ли пропеклись картофельные булочки, и достаю из духовки металлический противень. В этот момент, повязывая на ходу передник, появляется кухонная прислуга. Она удивленно вскрикивает: часы на камине показывают, что нет и шести утра, и в окно едва пробивается слабый свет, в котором с трудом можно разглядеть мою фигуру.

— Это я, мисс Актон, — успокаиваю я девушку. — Я развела огонь, так что тебе меньше работы.

Она в полусонном удивлении таращится на булочки.

— Это картофельные булочки, — объясняю я. — Они остаются свежими дольше, чем любой другой хлеб, и чудесно пахнут. У вас есть решетка?

Она смотрит на меня с открытым ртом, точно я говорю на иностранном языке. Несколько секунд спустя она приходит в себя и достает из шкафчика решетку.

— Извините, мадам. Просто миссис Мэри редко появляется на кухне. Я подумала, что к нам забрались воры.

— Ничего страшного.

Я даю указания подать булочки теплыми со свежим соленым маслом и возвращаюсь в свою комнату, чтобы отыскать портрет, который привезла Сюзанне. Пока я пропускала через дуршлаг отварной картофель, замешивала тесто и резала на квадратики, в голове прояснилось. Теперь у меня есть план, который нужно претворить в жизнь.

Достаю из дорожного сундука портрет, а из сумочки — стихотворение, которое написала Сюзанне после того, как оставила ее у Мэри… Я вновь перечитываю стихи. Они полны пронзительной горечи, и в то же время я не узнаю в них себя, словно их написал чужой, малознакомый человек. Все эти бесконечные ангелы и незабудки. Сплошные банальности.

Я скручиваю стихи в узкую трубочку и вставляю в портрет, предварительно развернув его, чтобы посмотреть на свое изображение. Женщина на портрете тоже чужая, хотя нарисована совсем недавно. Это уже не я. И Сюзанна — не моя дочь. Слишком много всего случилось. Как я могу быть ей матерью, если нас столько времени ничто не связывало?

Я вспоминаю выражение лица Мэри, когда Энтони предложил вернуть мне Сюзанну. Ее губы задрожали, глаза погасли. А потом она плакала у себя в комнате. А за чаем — как она следила за манерами детей, исправляла речь, разглаживала воротнички и манжеты. Она только о детях и говорит, только о них и думает. А я бы так смогла? Хочу ли я такой жизни? Я вновь обращаюсь к портрету, ища в нем себя. Могла бы я стать такой, как Мэри? Счастливой матерью? Я пытаюсь представить себя во главе шумного выводка детишек, но картина, что встает у меня перед глазами, напоминает зыбкую акварель. Краски бледнеют и расплываются. Наверное, она должна быть написана маслом. Картина все равно разбивается на части и не желает составлять единое целое. Глядя на плотно скрученную трубочку портрета с вставленным в него стихотворением, я говорю себе, прежней: «Наверное, ты просто не создана для материнства, скроена по-другому, у тебя иное предназначение».

Дожидаясь, когда проснется Мэри, я нахожу перо и чернила и начинаю записывать свои наблюдения за картофельными булочками… «Тесто требует больше соли, чем обычное хлебное, из пшеничной муки, и меньше жидкости. Чтобы булочки пропеклись внутри, огонь не должен быть сильным». Перо скрипит по бумаге, и я дописываю последнее наблюдение: «Картофель должен быть самого лучшего качества». Покончив с наблюдениями, я беру чистый лист бумаги и пишу уточнения к своему завещанию. Пусть я не могу стать Сюзанне настоящей матерью, я намерена дать ей независимость. У нее должен быть выбор. Без выбора мы — ничто.

Написав примечания, я отправляюсь на поиски Мэри и нахожу ее в детской. Там уже с утра идет светопреставление: мальчишки дерутся, девочки препираются из-за ленточек, вопит младенец, орут на разные голоса три музыкальные шкатулки, Мэри решительным тоном раздает указания. Я отступаю и нетерпеливо дожидаюсь в коридоре. Теперь, когда решение принято, мне хочется как можно скорее вернуться в Бордайк-хаус. Там ждет меня Энн. На кухне тихо, уютно, все расставлено по местам и готово к работе. Ничто не помешает мне спокойно продолжать свой труд.

Вспомнив об Энн, я решаю, что нужно привезти ей подарок. Что-то изысканное, утонченное. Миндаль в шоколаде, имбирные леденцы, ячменный сахар… в красивом мешочке, перевязанном атласной ленточкой…

Я беру на заметку, что надо спросить у Мэри, есть ли поблизости кондитерская, но тут же забываю об этом, увлеченная новой идеей. В нашей книге не хватает главы о кондитерских изделиях. Нуга с фисташками, миндалем и фундуком, что я пробовала во Франции. Цукаты на ивовых прутиках. Конфеты с ароматом апельсина, сделанные из только что сорванных цветов. Странно — стоило вспомнить Энн, как меня посетило вдохновение, и в голову приходят сотни идей. Я внезапно осознаю, что она мне больше дочь, чем Сюзанна.

Из детской выскакивает запыхавшаяся, возбужденная Мэри.

— У них всегда столько энергии по утрам! — смеется она, обмахивая рукой разгоряченное лицо.

Ее выражение тут же меняется.

— Мы будем страшно скучать по Сюзанне. Мы все ее так любим.

Она отворачивается и ищет платок, а затем говорит тихим, сдавленным голосом, очевидно, прижав платок к губам:

— И все-таки Энтони прав: она не может оставаться у нас вечно. Теперь, раз ты решила не выходить замуж, она может жить с тобой под видом племянницы и помощницы.

Я кладу руку ей на плечо:

— Мэри, я думаю, Сюзанне лучше остаться с вами. Как только смогу, я начну посылать на нее деньги.

Я умолкаю; из груди сестры вырывается сдавленный вздох. Я торопливо продолжаю: уверенным, деловым тоном.

— Я завещаю ей все свои средства, так что она не станет финансовой обузой для Энтони. И вам не составит труда найти ей мужа. Только одна просьба…

По розовым щекам Мэри струятся потоки слез. В ее потрясенном взгляде мешаются недоверие, облегчение, ужас.

— Н-но ведь она… т-твоя… — заикается от волнения сестра — несмотря на радость, она не может понять моего решения.

— Так вот, что касается просьбы, — повторяю я. — У меня есть маленький автопортрет, который я хотела бы подарить Сюзанне. Оставляю на твое усмотрение, как ей объяснить.

— Ее не должны затронуть никакие скандалы, — шмыгает носом в платок Мэри.

— Разумеется, — соглашаюсь я. — «Да, я грешна… но не позволь проклятью, что над моею головой довлеет, ее коснуться».

Мэри поднимает красные, заплаканные глаза.

— Какие красивые слова, Элиза.

— Это из стихотворения мисс Лэндон, — взволнованно объясняю я. — Мне однажды сказали, что ни один мужчина не позволил бы своей жене пригласить в дом мисс Лэндон. Я не хочу такой судьбы для Сюзанны.

— А я — для тебя, — куда более решительно и жизнерадостно произносит Мэри. — Скандалы и нарушение приличий еще никому не шли на пользу.

Я рассеянно киваю. Меня поражает, что я могу сделать для Сюзанны больше в роли ее тети, чем когда была ее несчастной злополучной матерью. И все же…

— Пойду, скажу Энтони — он обрадуется, — хлопает в ладоши Мэри. — И надо поговорить с кухаркой — она в расстроенных чувствах и чуть ли не уходить собралась. Ей почему-то взбрело в голову, что я забыла свое место и стала хозяйничать на кухне еще до того, как она встала.

Мэри смеется очевидной нелепости этой мысли. Не успеваю я признаться в своем кухонном преступлении, как она спешит к лестнице и вновь начинает командовать: