Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 39)
— Да, мисс!
Глава 41
Элиза
Еврейский миндальный пудинг
Две недели в доме царят тишина и спокойствие. Каждый день Энн относит приготовленные нами блюда в мамину комнату, а Хэтти забирает миски и тарелки, на которых не остается ни крошки. Расшатанные нервы явно не испортили маме аппетит.
Однажды утром она появляется на пороге — бледная, с поджатыми губами. Заходит в кухню, высоко подняв голову и не глядя на меня.
— Мне на обед, пожалуйста, немного бульона, больше ничего не нужно, — говорит она.
— В понедельник прибывает новая постоялица, — сообщаю я, ожидая после этого напоминания о нашем безрадостном будущем небольшого истерического припадка.
Мать останавливается и обиженно шмыгает носом.
— Кто?
— Еврейка, приезжает на воды.
— Уверена, ты и без меня справишься.
Она опять всхлипывает, всем своим видом показывая, что ее нервная слабость — моя вина.
— Возможно, тебе будет приятна компания. Ее зовут леди Монтефиоре; по-моему, у нее хорошие связи.
Мать наклоняет голову, и ее глаза на секунду вспыхивают, как у птицы, заметившей извивающийся кончик червяка.
— Ладно. Если ты настаиваешь.
— Она написала, что ей можно и чего нельзя из еды. Мне понадобятся деньги, чтобы купить оливковое масло, горький миндаль и апельсиновую воду.
— У нас нет денег, и ты прекрасно это знаешь.
Мать бросает на меня взгляд, полный такой горечи, что я вновь возвращаюсь к письму леди Монтефиоре — плотная бумага с водяными знаками, дорогие чернила, идеальный почерк.
— Она возместит расходы.
Я беру письмо и начинаю читать:
— Привезет свой пудинг? — брызжет слюной мама.
— И она не ест свинину, моллюсков, зайца, кролика и лебедей, — уточняю я, водя глазами по строчкам.
Мама надменно фыркает и удаляется, изо всех сил хлопнув дверью.
Глядя на Энн, я задумываюсь, как было бы славно, если бы она не знала так хорошо свое место, и мы могли вместе похихикать на мамин счет. Как сестры, как подруги. Жаль, что Энн слишком почтительна, слишком покорна, чтобы перейти границы. Бывают времена, когда нападает тоска, и я отчаянно нуждаюсь в друге. Жизнь с мистером Арноттом поставила бы крест на моем одиночестве. Разве смысл брака не в том, чтобы спастись от одиночества? Не совершила ли я ужасную ошибку?
Пока я размышляю, возвращается мама. Ее подбородок дрожит.
— Твой отец воспитывал тебя, чтобы ты стала настоящей леди, женой такого человека, как мистер Арнотт. — Из ее горла вырывается рыдание. — А теперь я должна написать Джону, что этого не будет, что он должен вести жалкое существование в Кале, и мы так и будем принимать жильцов, а твои сестры должны оставаться в услужении. Как ты могла, Элиза? После всего, что он потратил на твое образование…
Я продолжаю резать листья шалфея
Начинает кружиться голова, и я откладываю нож, чтобы не пустить себе кровь.
— Как ты могла? — повторяет мать. — После всего, что мне пришлось пережить… Я только потому заставила себя встать с постели, что сегодня годовщина смерти Люси.
Меня пронзает острое чувство вины. Какая же я черствая! Я была так поглощена собой, своей миссией, что даже не подумала, как больно маме. Я тянусь погладить ее по плечу; она отстраняется.
Я мысленно возвращаюсь к событиям, что произошли более двадцати лет назад. Леденящий душу пронзительный визг, который я приняла за крик чайки. Мама бежит вниз по лестнице, тряся Люси, как тряпичную куклу. Голова сестренки безжизненно болтается на плечах. Два темных провала глаз. Тоненькие ручонки безвольно повисли вдоль тела. За мамой, поскальзываясь на крашеных ступенях, с трудом поспевает нянька, воющая от страха. Я, не обращая внимания на грозящую разорваться грудную клетку, со всех ног мчусь за папой в пивоварню. Мы опоздали. Когда мы вернулись, мама так крепко прижала Люси к себе, что невозможно было понять, дышит ли сестренка. Мамины слезы текли по детской головке, а нянька стояла и смотрела. На ее переднике, чепце, на рукавах и манжетах желтели следы рвоты.
— Ты могла спасти Люси, — сглатывает мама. — Ты была с ней. Ты могла помешать няньке напоить ее лошадиной дозой опиумной настойки.
— Нет, мама, — спокойно отвечаю я. — Мне было двенадцать лет. Произошла ужасная трагедия, ошибка. Давай не будем об этом.
Воспоминания так явственны, что я, кажется, чувствую запах рвоты моей маленькой сестрички.
Мамина верхняя губа дрожит, подбородок трясется. Я беру ее руку, сморщенную и покрытую венами, и мне вдруг становится ее жаль. Не такую жизнь обещал ей мой отец. Я вспоминаю наш дом в Ипсвиче: огромная библиотека, картины и зеркала в красивых позолоченных рамах, бархатные портьеры, серебряная посуда и канделябры, мебель красного дерева, инкрустированная перламутром, дорогие турецкие ковры. Теперь все это украшает дома людей, которым повезло больше. Мне выпала возможность вернуть маме эту жизнь, а я отказалась.
У нее вытягивается лицо.
— Как мы теперь будем жить в одном доме, если я не смогу тебя простить?
— Как-нибудь. Ты должна верить в мою книгу. Обещаю, она станет нашим спасением.
— Ненавижу твои проклятые книги!
— Он все равно на мне не женился бы, мама. Правда рано или поздно выплыла бы наружу.
— Другие как-то выходят из положения. Ты упряма и вечно лезешь в драку, Элиза.
Она прикладывает к уголку глаза платок:
— Наверное, я поеду жить к твоему брату на Маврикий.
Я знаю: она просто хочет уязвить меня, и молчу. Провожаю ее в комнату и взбиваю подушку, однако она требует, чтобы я усадила ее за туалетный столик и принесла бумагу, перо и чернила. Я умоляю позволить мне написать папе и объяснить, почему я отказалась от замужества. Она отвечает, что напишет сама.
При виде того, как мать пытается открыть чернильницу, мне становится не по себе. Она такая маленькая, увядшая, кожа на лице висит морщинистыми складками, пальцы искривлены в суставах. Это из-за меня она состарилась раньше времени. Я подтолкнула ее к могиле.
— Можешь забрать свои стихи. Теперь, когда ты осталась старой девой, нет смысла их прятать.
— Спасибо. Где они?
Я прекрасно знаю, что книги спрятаны у нее в шкафу, за лучшим зимним пальто с меховым воротником. Сложив в стопку альбомы, ежегодники и книги, я чувствую себя так, точно ко мне таинственным образом вернулась утраченная рука или нога. Я спускаюсь по ступенькам в кухню, размышляя о леди Монтефиоре и еврейском миндальном пудинге. Разумеется, нам потребуются и другие десерты. Сладкие блюда, приготовленные без сливок, масла и молока. Надо попробовать сделать миндальные сливки, чтобы заменить молоко в суфле, кремах и бланманже. Измельчить бланшированный миндаль, залить кипяченой водой и процедить через марлю. Мне слышен успокаивающий стук ножа с кухни — Энн нарезает зелень. До меня доносится свежий аромат. На душе становится веселее, я ускоряю шаг. Не могу представить себя в каком-нибудь другом месте, кроме моей собственной кухни с ее бесконечно меняющимися ароматами, с музыкой привычных звуков, с ее теплом и ежедневными ритмами, отмечающими восход и заход солнца и смену времен года.
«Возьмите одну просторную кухню, — думаю я, — поместите в нее хорошую плиту, десять медных кастрюль, пять форм, семь деревянных ложек, хороший набор ножей и умелую, преданную помощницу. Добавьте необходимое количество сит, дуршлагов, черпаков, щипчиков, скалок, разделочных досок, кисточек…»
Глава 42
Энн
Топленый жир
В доме тихо. Хэтти ходит по комнатам на цыпочках, маленькая Лиззи смотрит на всех огромными перепуганными глазами. Известие, что свадьбы не будет, стало жестоким разочарованием для всех, кроме нас с мисс Элизой. Даже его преподобие Торп с супругой пришли выразить соболезнования, поводя острыми носами, точно гончие, учуявшие дичь. Дома никого не было, и Хэтти сказала, что передаст их слова, а сама чуть не разревелась на пороге. Затем она пришла на кухню, вытирая глаза уголком фартука, и спросила у меня, почему не будет свадьбы. Я не ответила, только плечами пожала. Не могу же я выдавать секреты мисс Элизы, даже Хэтти.
Однажды после обеда я улучаю время, чтобы отнести папе мешочек с гостинцами от Джека. К моему удивлению, папа не в пивной, а дома, копается в огородике. И от него даже пивом не пахнет, а только осенним дымом от хвороста, что сжигают на полях. Я удивляюсь еще больше, когда толкаю дверь и вижу, как чисто в доме. Тюфяк зашит, из него не торчит солома, а на полу растянуты кротовые шкурки, должно быть, папа выделывает их на продажу. Септимус вскакивает с пола и тычется мокрым носом мне в юбки.
Я сообщаю, что Джек пока не может присылать деньги. Папа сидит на корточках перед вскопанной грядкой, опуская в землю последние семена, и произносит торжественным тоном: