Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 27)

— Я к миссис Джейн Кирби, сэр.

Я протягиваю шиллинг, который он охотно принимает. Я долго жду, пока он сообщит, что к моей маме пришла посетительница. Наконец сторож возвращается и говорит, что маму выведут во двор. Он указывает на одинокий тис.

— Ее приведут вон туда через минуту.

Я благодарю его и добавляю, чтобы поддержать беседу:

— Что-то у вас слишком спокойно для дня посещений.

— Как обычно, — отвечает он. — Психи не очень-то любят гостей. Да и те к ним не особо спешат, кому они нужны.

Его слова кажутся мне бессердечными и злыми, но я придерживаю язык и смотрю на молодые тисы, гнущиеся на ветру. Когда от здания отделяются три фигуры, мужчина отпирает калитку и впускает меня на территорию лечебницы. Я спешу к ним, зажав в одной руке монеты, а другой прижимая к себе корзинку с гостинцами. Я хочу броситься к маме, но что-то меня сдерживает. Ее держат под руки две медсестры в передниках, с закатанными рукавами, выставляющими напоказ мускулистые руки. Они ведут ее ко мне, уговаривая и задабривая.

— Мама, это я, Энн, — говорю я.

Она смотрит на меня пустым взглядом. У нее безжизненные глаза, как у мертвой речной форели.

— Она очень хорошо привыкает, — говорит одна медсестра. — Просто замечательно.

— У нее пропала память, никого не узнает, — вступает другая и добавляет, повысив голос почти до крика: — Даже своих любимых сестричек, да, Джейн?

Она нагибается и щипает маму за щеку, точно капризного ребенка.

— Мама, это я, Энн, — повторяю я и глажу ее по щеке, где осталась красная отметина от щипка.

Затем я вспоминаю о «благодарности» для медсестер и даю каждой по шиллингу. Та, что ущипнула маму, пробует монету на зуб и сует в карман. Другая рассматривает на свет, протирает фартуком и ухмыляется.

— Молодец, Джейн, хорошо воспитала дочку, — горланит щипальщица и легонько трясет маму. — Ты ничего не хочешь сказать?

Мама выглядит озадаченной, и вдруг в ее глазах мелькает проблеск понимания.

— Мне здесь очень хорошо, — на одном дыхании выпаливает она.

Как только она заканчивает фразу, глаза гаснут. Медсестры удовлетворенно кивают, все еще держа ее за руки.

— Ага, она здесь как сыр в масле катается. Ты будешь приходить каждый день посещений?

— Да, — решительно произношу я. — И если с ней все будет хорошо, я готова отплатить за вашу доброту.

Я знаю, что поторопилась, и большая часть моего жалованья будет уходить этим женщинам. Но что-то в них и в этом месте вселяет в меня тревогу, и я должна сделать для мамы все, что могу.

— Ладно, ладно, — произносит низким, успокаивающим голосом щипальщица. — Мы проявим о твоей маме особую заботу, да, Фрэн?

— Да, она будет нашей особенной сумасшедшей, — соглашается ее товарка.

— Можно мне ее обнять?

Сестры обмениваются загадочным взглядом, а затем щипальщица говорит:

— Обнимай, только мы будем ее держать. Если отпустить, она может навредить себе.

— Или, чего доброго, вырвется и убежит, — кудахчет Фрэн. — Разве не поэтому она здесь?

— Мы относимся к ней, как к родной дочери, правда, Фрэн?

— Даже лучше, — соглашается Фрэн, покачивая квадратной головой на крепких плечах.

Я обнимаю маму за талию. Она такая худенькая, кожа да кости.

От сестер разит знакомым запахом пивной. Мама вздрагивает от моего прикосновения. Я показываю ей корзинку.

— Смотри, я принесла тебе ростбиф. И репу в масле. И вишневый трайфл с бренди. Покормить тебя, как раньше? Маленькой ложечкой?

— Не-не-не-не-не! — подает голос щипальщица и сердито цокает языком. — Ей сейчас нельзя этих деликатесов. Мы накормим ее вкуснятиной в положенное время.

Она оборачивается к маме и орет ей в ухо:

— Ты скушаешь это попозже, Джейн, да?

Фрэн отпускает мамину руку и хватает корзинку. Ее загребущие руки вытаскивают ростбиф, завернутый в вощеную бумагу, горшочек с грибами, баночку с десертом, оловянную мисочку с репой. Она открывает каждую емкость и шумно принюхивается. Разворачивает мясо и тоже нюхает.

— Ох и повезло Джейн — такие изысканные лакомства, да, Джейн?

Пока Фрэн исследует еду, я бросаю взгляд на мамину руку, безвольно повисшую вдоль тела. Рукав опущен на всю длину, и я вижу только запястье. Его внутренняя часть почему-то желтого цвета. Проследив за моим взглядом, щипальщица вдруг говорит:

— Твоя мамаша в полном порядке. Будь уверена, мы обращаемся с ней, как с принцессой. А где ты разжилась такими знатными харчами? — подмигивает она мне.

— Я работаю на кухне, — отвечаю я, видя по этому подмигиванию, что она приняла меня за воровку.

— Ну конечно, — с ухмылкой кивает она. — Мы тебе верим, да, Фрэн?

Ее товарка кивает и вешает корзинку на руку.

— Корзину заберешь в следующий раз. Мамочка будет ждать тебя с огромным нетерпением, да, Джейн?

Мама кивает, как послушный ребенок. Пустые глаза моргают, рот открывается, и она тихо произносит:

— Мне здесь очень хорошо.

— Само собой, Джейн, — хлопает ее по спине Фрэн. — Само собой.

— Пора вести ее обратно, — говорит щипальщица. — Скоро придет врач.

— Тебе ведь нравится врач, Джейн? — орет она, повернувшись к маме.

— Доктор приходит каждый день? — с облегчением спрашиваю я.

— Каждый божий день, как по расписанию, — кивает щипальщица. — А если она опоздает, нам влетит, правда, Фрэн? А твоя мама этого не любит. Мамуля хочет, чтобы мы были счастливы. Да, Джейн?

Мама непонимающе смотрит на меня, дергает носом и закатывает глаза. Сейчас наконец что-то скажет.

— Мама? — вновь произношу я.

Но она лишь быстро и отчаянно трясет головой: так сильно, что чепец съезжает набок и закрывает один глаз.

— Скорее, Фрэн. Она не хочет опоздать к доктору. Начинает волноваться.

Медсестры разворачиваются и быстрым шагом ведут маму к зданию. Неужели она даже не оглянется, не попрощается со мной? Она не оглядывается. Ни разу.

Провожая их взглядом, я замечаю какую-то странность. Мамин затылок. Там, где съехал чепец. Там что, лысина? Я пытаюсь разглядеть получше, но сестры спешат, и мамина голова расплывается.

Пятнадцать миль домой я иду в оцепенении, не зная, что и думать. Мама одета в чистое платье, руки вымыты, ногти вычищены. На ней приличные башмаки с целыми подошвами. В ее распоряжении две медсестры, каждый день приходит доктор. Она живет в большом доме с толстыми стенами, настоящими окнами и башней с часами. И все равно у меня тяжело на сердце. Мама похожа на жалкую тень самой себя. «Зато она не бегает полуголая по окрестностям и ей ничто не угрожает, — шепчет мне голос разума. — У нее надежная крыша над головой, вдоволь еды, и никто не задушит ее, если она нечаянно обмочится». «Чересчур худая, и запястья желтые, и какая-то слишком тихая», — перебивает его другой голос.

Через какое-то время я понимаю, что не могу больше слушать их перебранку, и заставляю себя вспомнить о Бордайк-хаусе. Что там делает мисс Элиза? Чем заняты Лиззи и Хэтти? Какие блюда будут стоять в кладовой, когда я вернусь? Когда я уходила, мисс Элиза как раз получила корзину свежайших куриных яиц, еще теплых. Да, она будет делать заварной крем, точно. Ароматизирует его мускатным орехом, или мелко натертым шоколадом, а может, лимонной цедрой? Медовым ликером или сладким немецким вином? Я ускоряю шаг: не терпится попасть домой. Домой.

Глава 29

Элиза

Индийское рыбное карри

Я три дня кряду обедаю с мистером Арноттом. Он развлекает меня забавными историями из своих путешествий, щедро сдабривая их сведениями о том, как растут специи, и своими обширными кулинарными познаниями, которые я впитываю с жадностью, не приличествующей леди. Он учит меня, как распознать кайенский перец, разбавленный кирпичной крошкой или опилками красного дерева. Объясняет, как готовить рис патна по-индийски, чтобы тот оставался рассыпчатым. Рассказывает о блюдах, столь невыносимо острых, что английская леди может упасть в обморок. По окончании беседы я спешу на кухню и делаю заметки, чтобы ничего не забыть.

Затем он уезжает в Гастингс, навестить родных, а по возвращении, три дня спустя, не приглашает меня разделить трапезу. Мать страшно расстроена — она убеждена, что до постояльца дошли сплетни. Однако на пике ее отчаяния гость передает через лакея просьбу, чтобы я к нему присоединилась. Признаюсь, мое сердце забилось быстрее — к моему собственному удивлению. Мама вскочила с кровати и обняла меня.

— Я знала, знала! Ты очаровала его остроумием и вскружила голову своим меню! Если ты добьешься от него предложения, твой отец сможет вернуться из Кале, а Кэтрин и Анна — уйти из гувернанток.

От этих слов у меня холодок пробежал по спине. Лишь тогда я поняла, как далеко заходят ее интриги, и почувствовала на своих плечах груз ответственности: мне суждено спасти семью Актон от бесчестия. Я решила воспользоваться моментом и перейти в наступление.

— А ты не хочешь вернуть мои книги?

Она сердито замахала руками, как на взбесившуюся кошку, которую надо утихомирить.