Аннабель Эббс – На кухне мисс Элизы (страница 26)

— Какие специи вы использовали?

— Разумеется, мускатный цвет и кайенский перец, — смеюсь я.

— Я определенно намерен расширить кулинарные горизонты вашей кухарки в отношении специй и приправ, — говорит он. — Можно прислать вам кое-что из моих запасов?

Он продолжает рассказывать мне о разных смесях карри, о полезных свойствах свежих специй, об индийском тамаринде, который он недавно начал импортировать в стручках. Я так увлечена, что совершенно забываю о кухне и о своих неженственных промахах. Он описывает дымный запах зиры, темную горечь семян фенугрека, насыщенную сладость свежего кокоса, пряную остроту свежего корня имбиря.

Пока Хэтти убирает суповые тарелки, мистер Арнотт рассказывает мне о своих любимых карри. Я ловлю каждое его слово, стараюсь запомнить и переспрашиваю.

— Как вы сказали? Натереть и протушить на медленном огне мякоть двух кокосов?

— Тут важна свежесть, протухший кокосовый орех — не самая приятная вещь на свете. Вам и вправду все это интересно, мисс Актон?

Он внимательно смотрит мне в лицо поверх бокала с портвейном — видимо, оценивает мои аппетиты. Но в его глазах светится столь неподдельная искренность, что мне вовсе не хочется притворяться женщиной с умеренными аппетитами.

— Да, — отвечаю я. — Ваши рассказы о специях, приправах и восточной кухне произвели на меня огромное впечатление.

Когда подают краба, я понимаю, что совсем забыла об Энн, которой, вероятно, нужна помощь. К моему удивлению, она добавила несколько собственных заключительных штрихов. Краб аккуратно вставлен в розовый панцирь, а рядом — небольшая горка нежно-зеленого майонеза. Чем она покрасила его в зеленый цвет?

— Из него тоже можно было сделать карри, — сообщает мистер Арнотт. — В Мадрасе карри из морских моллюсков считается вершиной изысканности. Карри готовят из чего угодно… из рыбы, дичи, даже из яиц.

— Из яиц? — заинтригована я.

— Да-да, из самых обычных. Сварить вкрутую и поместить в горячий соус карри — необыкновенно вкусно.

Я пробую майонез, так и не поняв, чем Энн придала ему зеленоватый оттенок, стараюсь запомнить рецепт яиц карри и одновременно проверяю вкус краба.

— Вы не находите, что крабу не помешало бы еще немного лимонного сока? — спрашиваю я. — Или, возможно, надо было приправить его чили-винегретом.

— Он определенно свежий. — Гость неторопливо смакует крабовое мясо. — Пахнет морем.

Затем он резко поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.

— Я никогда не встречал женщины, столь увлеченной едой. Такой любознательной… умной, осведомленной. Чрезвычайно отрадно.

Я раздуваюсь от гордости под его восхищенным взглядом и едва замечаю Хэтти, которая приходит убрать тарелки. Мое самодовольство мигом улетучивается в ожидании следующего блюда: я представляю, какие опасности угрожают запеченной на вертеле оленине. Даже если подать ее с обычным отварным картофелем и простым соусом из говяжьего бульона с толикой портвейна. Мистер Арнотт вновь отвлекает меня, рассказывая о своем любимом супе под названием малигатони: из цукини, огурцов, яблок и порошка карри его собственного приготовления. Он утверждает, что это самый вкусный суп, что он когда-либо ел, за исключением моего супа из зайца. Я подозреваю, что это флирт, поскольку собеседник продолжает смотреть мне в глаза, и с величайшей неохотой отвожу взгляд.

Прибывает оленина, нарезанная толстыми сочными ломтями. Картофель плавает в растопленном масле, а соус подслащен джемом из красной смородины. «Молодец, Энн, ничего не забыла», — думаю я, пока не прикасаюсь рукой к тарелке, холодной, как лед.

Заходит разговор о Гастингсе — там мистер Арнотт познакомился с моим отцом. Какое облегчение — говорить о папе, не притворяясь, что он умер, хотя я немного волнуюсь.

— В Тонбридже нам приходится делать вид, что мама — вдова, — сбивчиво объясняю я. — Пока не встанем на ноги. У нас сейчас сложное время.

— Да, понимаю.

Он прикасается к моему плечу, точно заботливый дядюшка, и мне почему-то очень приятно.

За олениной следует грушевая меренга, которую мы едим маленькими ложечками с длинными ручками. Зернистая груша взрывается ароматной сладостью во рту и тает на языке.

— Какой сорт груш вы использовали? — спрашивает гость.

— Бон-Кретьен, — отвечаю я. — Я очень требовательно подхожу к сортам фруктов и всегда готовлю только из самых спелых.

Он поднимает брови, и я вдруг понимаю, что выдала себя. Шею и щеки заливает жаркая волна.

— Восхитительно, — после долгой паузы произносит мистер Арнотт.

Глядя на подрумяненные пики меренги, я чуть ли не физически чувствую, как напряженно работает его мозг: он пытается меня понять.

Появляется Хэтти с кофейным подносом, а следом — мама. За кофе она расспрашивает мистера Арнотта о масштабах его бизнеса, в каком районе Лондона находится его дом, сколько у него слуг, чем занимаются его взрослые дети, о здоровье и увлечениях — подробный, бесстыдный допрос. Гость терпеливо удовлетворяет ее любопытство, а я слежу взглядом за пляшущим по столу белым пятном от его бриллиантовых запонок. «Возможно, — думаю я, — мне подойдет брак с таким человеком, как мистер Арнотт. Похоже, моя сердечная рана затянулась, и я готова к переменам».

Глава 28

Энн

Репа в масле

Мистер Арнотт проводит уик-энд с родными, и мисс Элиза дает мне выходной. Видно, она хотела бы, чтобы я навестила Джека в Лондоне, потому что постоянно расспрашивает меня о месье Сойере, да только сегодня день посещений в психиатрической лечебнице графства Кент, и я направляюсь туда.

Я устала как собака, ведь пока она обедала с мистером Арноттом, мне приходилось работать и за кухарку и за помощницу. У меня ноют плечи от непрерывного взбивания и замешивания теста. Болят запястья от постоянной нарезки и натирания. Гудят ноги от долгих часов стояния у плиты и беготни по кухне. Руки изранены, в ожогах и мозолях. Правда, мисс Элиза тоже трудится как пчела. Каждое утро, когда я прихожу на кухню в пять утра, она уже сидит там, уткнувшись в книги. Я тоже читаю, если находится время — иной раз даже при свете луны, когда Хэтти видит десятый сон, а у меня самой закрываются глаза. Несмотря на усталость, рецепты взлетают со страниц целыми роями ароматов и вкусов: поссеты и сабайоны, жаркое и супы, пудинги и запеканки, мясо в горшочках и пироги, варенья и джемы. Иногда я даже удивляю мисс Элизу своими собственными добавлениями к блюдам. В таких случаях она приходит в очень хорошее настроение и спрашивает: «Что ты догадалась положить в это блюдо, Энн?» И у меня сердце заходится от радости.

Теперь, когда мистер Арнотт выманивает ее из кухни своими льстивыми речами, я еще больше стараюсь ей угодить. Хэтти утверждает, что они не сводят друг с друга глаз, и предложение руки и сердца — только вопрос времени. По ее словам, они едва замечают еду, над которой я тружусь. Но мисс Элиза так меня расхваливает, так ласково на меня смотрит, что у меня слезы на глаза наворачиваются.

Последние дни она как не в себе. Сегодня утром, когда я спустилась на кухню, она не читала книгу, а пристально разглядывала буфет с фарфоровой посудой для ежедневного пользования. Я думала, что она углядела жирные отпечатки на суповых мисках, а она вдруг сказала:

— Нет ничего для женских уст ужасней, чем дать обеты, поступившись сердцем…

Слова прозвучали так задумчиво и печально, что я не удержалась и спросила, что это значит.

— Это из стихотворения, Энн, — ответила она. — Ты ведь знаешь, что я нахожу утешение в поэзии.

Я подумала, что ей, видно, требуется утешение из-за того, что я подслушала днем раньше. Я всего-то хотела спросить, как лучше поступить с коростелями, они такие крошечные и щуплые. А когда я пошла за мисс Элизой в гостиную, дверь, к моему удивлению, оказалась закрытой, и оттуда доносились сердитые голоса. Она ругалась с мадам. Я знала, что это личное дело и надо уйти, а все-таки слушала под дверью. Мисс Элиза спросила, где ее книги стихов и рукописи, а мадам молчала, и тогда она крикнула во весь голос: «Если ты их не вернешь, я не стану молчать о некоторых других вещах, которых ты стыдишься еще больше, чем моих стихов!» После этого наступило такое долгое молчание, что я убежала на кухню и стала потрошить коростелей по своему разумению.

Что имела в виду мисс Элиза? Зачем мадам спрятала ее книги и стихи? Меня по-прежнему тянет прочесть ее стихи, хотя теперь я понимаю: мадам боится, что они могут выдать какую-то тайну. И чем глубже укореняется в мозгу эта мысль, тем мучительней мое любопытство. У меня даже голова начинает болеть от размышлений, и вдруг я догадываюсь, что мадам, наверное, продала книгу стихов. Или закопала в землю. Или… Я неожиданно вспоминаю своих родителей. Папа вырывает страницы из книги, мнет и бросает в огонь, крича, что мы околеем и умрем с голоду, а мама рыдает, закрыв лицо худыми руками, фиолетовыми от стужи. По спине пробегают мурашки, и я отгоняю непрошеное воспоминание, стараясь думать о том, что сегодня чудесный погожий день, и как мне повезло, что я получила выходной, и как обрадуется мне мама в своем большом теплом доме, где полно еды.

Вот и лечебница — возвышается посреди плоской равнины, окруженная металлической изгородью, блестящей в лучах низкого осеннего солнца. Я приберегла несколько шиллингов для медсестер и смотрителя, а для мамы у меня есть остатки обеда мистера Арнотта (розовый ломтик ростбифа, грибы в горшочке, холодная репа в масле и немножко трайфла с бренди). Смотритель отворяет окошко и бросает на меня хмурый взгляд.