Анна Зимова – Кошкин дом (страница 1)

Анна Зимова

Кошкин дом

Этим летом

– Бабуля, я на улицу!

Я распахнул дверь и шагнул в уходящее лето. Лицо облепила морось, мокрые доски крыльца недовольно скрипнули, будто отговаривая от прогулки. Но дожди зарядили надолго, а мне уезжать через два дня. Нужно попрощаться с деревней, с памятными местами. Надвинув капюшон непромокаемой куртки поглубже, я шлёпаю по раскисшей грунтовой дороге вдоль потемневших от дождя заборов, чтобы сказать до свидания тополиной роще, лягушачьему пруду и «своему» лугу. Вдоль дороги, прикрыв ставни, дремлют нахохлившиеся дома. От всего веет грустью. Из-под ног тут и там выпрыгивают лягушки. Подгоняют комары. Я иду, засунув руки в карманы, стараюсь не вступать в лужи. И не думать о Юне.

…Когда я шёл по этой же дороге ровно год назад, земля была выжжена солнцем до белизны. Ноги даже через подошвы кедов чувствовали жар. Чёрно-жёлтые бабочки салютовали в небе крыльями. Меня сопровождал невидимый оркестр: в траве выводили высокие ноты цикады, басили в вышине пчёлы и осы.

А я… Я тоже был совсем другим год назад. Сжимая в руке флейту, я шлёпал на «свой» луг. Я воображал себя композитором, который приехал в родное имение, чтобы писать музыку на свежем воздухе, среди любимых пейзажей. Как знать, может, когда-нибудь интернет будет выдавать по запросу «композиторы и музыканты Псковской области»: «…здесь создали свои произведения РимскийКорсаков, Мусоргский и Анатолий Синичкин. Свою первую сюиту Синичкин написал в тринадцать лет…»

Да, пока я гостил у бабушки две недели, я написал небольшую сюиту. Хотя скорее этюд. Я спешил, чтобы исполнить его на лугу под аккомпанемент лягушек и кузнечиков. В тот день я считал себя если не самым счастливым в мире человеком, то, по крайней мере, очень и очень счастливым. С тех пор я ни разу не брал флейту в руки. В тот день я расхотел играть – внезапно, в один момент. Потому что встретил Юну.

И сейчас я стараюсь смотреть не по сторонам, а под ноги. Потому что уже прохожу территорию не «деревенских», а дачников и всё ближе и ближе её дом. Ускоряю шаг, чтобы поскорее выйти за пределы деревни. Не думать о Юне! Надо сосредоточиться на том, что мне дорого и что я не увижу ещё год, – моём луге, моей роще. Подняться на невысокий холм, потом вниз, по знакомой тропинке. Слева откроется покрытое ряской маленькое озеро, а впереди – заливной луг. В прошлом году он весь был усыпан жёлтыми стогами сена. Они есть и сейчас, но укрыты плёнкой, издалека похожи на брошенные в траву пластиковые бутылки. И чёрно-белые коровы по-прежнему пасутся там, где посуше. Кусочек вдруг показавшегося в просвете между облаками неба напоминает мне о глазах Юны. Нет, не думать, не думать о ней! Но мысли упорно уводят меня в прошлое, к тому, что случилось на этом лугу год назад.

Год назад

…Бабушка всё старалась выставить меня погулять: «Сходил бы побегал с мальчишками. Тебе уезжать скоро, а ты над тетрадками своими сидишь». Вот что вообще взрослые представляют, когда говорят: «Иди побегай с ребятами?» Что это так просто? Что я подойду к незнакомым детям и мы тут же, безо всяких предисловий, начнём бегать друг за другом? Никогда этого не понимал. Мне, чтобы и заговорить с кем-то, нужно подготовиться. И, как бы я ни готовился, я, скорее всего, всё равно начну мямлить. А то и схвачусь за ингалятор: за приступом паники может последовать приступ астмы. Во время них я безуспешно пытаюсь проглотить вязкий ком страха, от которого трудно дышать.

Так что, может, для кого-то «начать бегать» – это раз плюнуть, а для меня – жуткий стресс. Проведя две недели в деревне, я ни с кем не сблизился. Мне хватало прогулок по окрестностям, клубники с грядок и игры на флейте. А с бабушкиными историями по вечерам я был абсолютно доволен жизнью.

Бабушка хитростью заставляла меня выйти лишний раз на улицу: то за молоком к соседке сходи, то за яйцами, – я, хитростью же, добивался от неё деревенских страшилок на ночь.

Уже лёжа под одеялом, я требовал «что-нибудь, где есть колдуны, и пострашней».

– Да куда ж на ночь про страшное?

– Я не маленький.

– Тогда сам почитаешь?

– Нет, мне настоящие истории нужны. Или не усну.

– Ну вот ещё история. Бабки мне рассказывали, прапрабабки твои, что жила у нас когда-то на краю деревни ведьма. И так зажилась на свете, что искала, кому бы дар свой передать.

– Зачем?

– Колдунья, пока знания свои кому-нибудь не передаст, умереть не может. Ну вот, и как стукнуло ей сто тридцать лет, решила она, что надоело ей на этом свете. И стала она бабок моих – выбрала она их, значит, – к себе в гости заманивать, чтобы заговорами своими с ними поделиться. Но они, как поняли, что она задумала, сбежали.

– А почему? Это ж колдовать можно научиться.

– Колдовской дар – больше проклятие, чем радость. Эту ведьму вообще давно уже стороной обходили, боялись. Кое-что она рассказать бабкам успела, но немного.

– И что, умерла она потом?

– Почти сразу.

– Бабуля, а бабки тебе-то потом заговоры эти передали?

– А откуда ж я знаю то, что знаю? И мне в своё время перепало, как водится. Но совсем уж чуток, по мелочам.

– Расскажи ещё что-нибудь про ведьму.

– Это уже завтра.

И я с нетерпением ждал, чтобы пришёл следующий вечер и бабушка рассказала мне, как в гробу ведьмы вдруг обнаружили лягушку и не смогли прогнать, поэтому хоронили их вместе… Эти истории щекотали нервы, но приятно. Хорошо засыпать под ватным одеялом, слегка ёжась от волнения, но зная, что с тобой-то ничего такого не случится.

Я не хотел «бегать» ни с какими ребятами. Но предложение бабушки взять флейту и «подудеть» где-нибудь на природе пришлось мне по вкусу. Дать последний концерт, сыграть этюд на лугу, смакуя финал лета.

Оглядев по-хозяйски золотящийся под солнцем луг, я сел на «свой» пень, вытянул ноги в траву и расчехлил флейту. Начал я с «Жаворонка» Глинки. Потом решился и заиграл свой этюд. И оказалось, что он прекрасно сочетается с урчанием лягушек и жужжанием насекомых. Может, я слишком самонадеян, но получилось неплохо.

Вдруг за спиной раздался шорох и чей-то шёпот. И сразу же я сбился с ритма и остановился. Обернулся на кусты: кажется, они шевелятся. Неловко-то как. Исполнение моё всё же пока сырое, не для публики. Меня будто застали неодетым. Мне кажется или в кустах раздались смешки? Кто там? Я встал, чтобы уйти и не столкнуться с теми, кто меня слышал.

– Ну и ну, – сказали в зарослях.

Я понимал, что щёки мои начинают алеть, как клубника на бабулиных грядках.

Из кустов вышли двое, мальчик и девочка. Я думал, они сейчас захохочут, но они вдруг… захлопали!

– Мяу! Так вот кто так здорово играет! – сказала девочка. – Мы задержались, чтобы послушать. Ничего? Что замолчал?

Но я так смутился, что ничто не могло бы заставить меня продолжить.

Ребята моего возраста, но явно не из тех, кому я мог бы решиться предложить «побегать». Даже не разглядев их ещё толком, я понял: они не деревенские. Дачники, приехали на шашлыки или что-то в этом роде. Дело даже не в одежде, а в какой-то… понтоватости, что ли, дерзости. Оба совсем незагорелые. Пацан рыжий. Из классических рыжих, у которых кожа под солнцем не темнеет, а только краснеет. Чтобы так уложить кудрявый чуб, нужен, наверное, гель. Причёска – хоть в каталог барбершопа.

А девочка… Первое, что я увидел, – пышное облако белокурых волос, подсвеченное сзади солнцем. Тёплый оттенок, съедобный какой-то, такой, наверное, по-модному называется как-нибудь вроде «светло-медовый» или «ореховый». Ободок для волос с забавными кошачьими ушками не мог усмирить эту копну. Смешливые глаза, слегка вздёрнутый нос. Она упёрла руки в боки, выставила ногу вперёд, демонстрируя, какие широкие на ней брюки. Этим летом все продвинутые девушки стали носить такие, но они мало кому идут. Но я вдруг понял, что этот фасон придумывали словно для неё, как и фасон майки-разлетайки, которая оставляет открытым пуп и любую девушку (кроме этой) делает несуразной.

Все вещи на обоих чёрного цвета. На рыжем как-то хитро подвёрнутые джинсы, которые держатся на честном слове, но держатся. Ой, а в ухе что это блестит? Серёжкагвоздик? Я представил, что сказала бы мама, если бы я заявил, что хочу проколоть ухо и нацепить такое, – и поёжился, несмотря на жару. Не деревенские ребята, это факт, и модные.

Я вдруг с острым беспокойством осознал, что на мне та же футболка, в которой я спал ночью, и на груди-то – надпись «Участник конкурса „Волшебный аккорд“». Провёл рукой по волосам, и, конечно же, стряхнулись веточки, что я подцепил, пробираясь через рощу. Наверное, я кажусь им лешим в этой футболке и с мусором в волосах.

Повисла пауза, заполненная лишь кваканьем и далёким мычанием. Рыжий сунул руки в карманы, ковыряя носком кроссовки землю. Я не знал, что говорить, но выручила меня девочка:

– Это что у тебя, дудочка?

– Флейта. Но я не так давно начал на ней заниматься.

– Да ну? Так шпаришь, прямо мяу, мы решили, ты давно уже играешь, – уважительно протянула она.

Как же тепло мне стало от этих слов, теплее, чем от августовского солнца. Я спросил:

– Вас как зовут?

– Ярик, – сказал рыжий. И показал на девочку: – А это моя сестра.

– Юна, – представилась она.

– Я – Анатолий.

– Ты давно тут, Толян? – деловито спросил рыжий. То-ляном меня никто никогда не называл, но это ведь так по-свойски?