Анна Зимина – Любовь одной актрисы (страница 22)

На скалы горного королевства я смотрела с замиранием сердца. Было немного страшно. Мало ли что и как повернется.

Игор, кстати, был мрачнее тучи. Чем ближе мы были к горному королевству, тем больше он темнел лицом. Причину я себе представляла.

Через несколько часов море сузилось до реки, которая катилась в глубокой пойме среди гор.

Ради безопасности Олия обещала нас высадить там, где корабли ходят редко, чтобы нас не заметили. Но не пришлось. Ни одного суденышка, даже маленького рыбацкого корыта не было видно.

– Это то, что я думаю? – спросила я у Игора, который стоял, опершись на борт палубы и глядя вдаль.

– Да… Видимо, смерть короля очень сильно ударила по обычным людям. Не удивлюсь, если в городе никого не останется.

– Все так плохо?

– Плохо.

М-да… Интересно, а Олия, приготовив для горного короля смерть, знала, что так обернется? Надеюсь, что нет.

Несколько часов мы плыли по горной узкой речушке, пока впереди не показался порт. Чем ближе мы подплывали, тем сильнее дурное предчувствие кислило на языке. Не было людей. Не было кораблей. Пара брошенных суденышек скользили по воде и бились о деревянные опалубки пирса.

Ни шума, ни гомона. Тишина и пустота. Как пристань-призрак. Да еще и туман… Жутковато.

Мы причалили. Акатош расцеловал Олию, я махнула ей рукой и поблагодарила за помощь, но оборотень на нее даже не посмотрел – вчера между ними был занимательный разговор. Я знала, что Игор винил ее в падении города, а она яростно оправдывалась. Они так ни до чего не договорились, поэтому расставались в ссоре.

Мы покинули корабль. Взвалили на себя наши пожитки и сползли с корабля на пустую деревянную пристань. Так и есть. Ни души.

Я еще раз махнула Олии рукой, но она на нас уже не смотрела – разворачивала корабль своими водяными плетями, чтобы как можно скорее вернуться домой.

Мы остались втроем. Оборотень, Акатош с заранее перебинтованной головой и я в своем «праздничном» наряде.

– Ну, куда нам теперь?

Игор пошел вперед, выводя нас с пристани, повел на крутую дорожку, которая терялась в вышине. Он вел нас в город – пустой, брошенный, страшный в своем одиночестве. Спустя час мы худо-бедно добрались до главной площади. Оставленные наспех дома, трактиры, пустые дороги. Никого и ничего. Жуть.

Багровый закат над горами осветил пустые улицы инфернальным красным цветом. Залил алым брусчатку, зловеще отразился в окнах. По спине бодрым табуном промаршировали мурашки.

– Все ушли за спасением. Чем дальше от города, тем больше шансов. Но и так умерших должно быть очень много, – приглушенно сказал Игор. – Скажи, ты знал об этом, когда даровал людям археи? Знал, что люди будут умирать, если ваши потомки погибнут?

Оборотень остановился, решительно развернулся, пристально глядя на Акатоша. Бог тоже остановился. Тяжело вздохнул и посмотрел на оборотня, не собираясь отводить взгляда.

– Не знал.

Игор молча кивнул, принимая ответ.

– Я все исправлю. Получу свою силу и сделаю все так, как было раньше. Заберу археи, и больше никто не пострадает.

На это оборотень ничего не сказал, уверенно ведя нас вперед.

– Через день мы должны выйти к стоянке каравана, я знаю, где это. На ночь остановимся на постоялом дворе на выходе из города. Идти придется в темноте, но дорогу я знаю.

Я кивнула, не собираясь лезть ему под руку с расспросами и разговорами. Пусть сам с собой разбирается, и со своими чувствами тоже. Если горный король и вполовину такая же сволочь, как Мавен, то свое он заслужил. А что из-за его смерти пострадали обычные люди… Жаль, конечно, но старый горный король мог бы жить дальше, только получив чей-то архей, только забрав чужую жизнь. И тут сложный философский вопрос: стоит ли жизнь нескольких ради сотен и тысяч? Кто-то уверенно скажет: «Да! Стоит! Они должны принести себя в жертву ради благоденствия других».

Но будут уверены в своих словах ровно до того момента, пока им самим не предложат добровольно-принудительно умереть ради мира во всем мире. Уверена, их позиция пошатнется. Я едва не стала такой жертвой, и очень рада тому, что жива и дышу.

Далеко мы не ушли – Акатош уже едва переставлял ноги. Да что же с ним такое?

– Игор, – тихо позвала я, – на пару слов.

Мы усадили Акатоша отдохнуть на крыльце брошенного дома, дали ему горбушку хлеба и отошли в сторонку.

– Ты не замечаешь, что Акатош… Ну, слабый очень. У меня сил еще хватает, а он едва плетется. Я вообще пару раз замечала, что он чуть не упал – о камешек запнулся. Да и до этого…

Игор помрачнел еще сильнее.

– Он слабее, чем я. Это ненормально.

– Ну, может, его так шарахнуло из-за того, что он стал человеком? Сил мало, да и не привык еще, – с сомнение протянул он, но я видела, что он не очень-то верит в собственные слова.

– Нет, тут дело в другом, и я подозреваю, что нас ждут неприятности. Уже давно это подмечаю. Он иногда щурится так, словно у него очень сильно болит голова, и иногда у него дрожат руки, когда он ест – очень заметно, когда он держит ложку. Он много спит, мало разговаривает, как будто… ну, бережет себя, что ли. Старается не тратить энергию, которой очень мало. Так ведут себя очень больные и слабые люди.

Игор нахмурился, задумался.

– И что делать?

– Да спросить. Может, он нас не хочет пугать, может, есть еще какие-то причины… Не знаю.

– Так давай спросим.

Мы вернулись, но Акатош, выронив надкусанную горбушку хлеба и облокотившись на дверь дома, сладко спал.

– Тьху… Будим и идем дальше или тут остановимся?

Игор огляделся.

– До постоялого двора, который я знаю, идти часа три-четыре. Он по пути, но, думаю, лучше остаться.

Я кивнула. Мы попробовали растолкать Акатоша, но он ни в какую не открывал глаз, только сонно отмахивался от нос. Мы плюнули и сгрузили его ненадолго у крылечка, вошли в дом. Пахнуло пылью и затхлостью, плесенью, кислым молоком. Игор нашел лучины, зажег. В неровном свете пляшущего огонька вынырнул добротно сколоченный деревянный стол, накрытый скатертью. Миски с плесневелым супом, такой же зацветший каравай хлеба и нечто склизкое, в чем с трудом можно было опознать сыр. Разбитый кувшин на полу и разлитое скисшее молоко. Тряпки, раскиданные по всей кухне, видимо, в страшной спешке.

– Сейчас…

Игор, отлично ориентируясь в темноте дома, ловко разжег огонь в печи. Отыскал у входа корзину с маленькими фосфоресцирующими шариками, поставил у огня.

– Сейчас расса напитается светом. Разложим, и будет как днем.

Я во все глаза смотрела на белые шарики, которые с каждой секундой становились все ярче и ярче. Ага, вот эти странные штуки я принимала за лампочки!

Наконец корзина с шариками засияла, словно в ней лежали новогодние гирлянды.

Игор сыпанул это рассы на подоконник, разложил на столе, подвесил в специальное кашпо сверху. Тут же стало светло.

– Устроимся тут. Поспим до рассвета, а утром расспросим Акатоша.

Я кивнула. Пока Игор возился со спящим богом, сгребла со стола в полотняный мешок пропавшую еду, собрала валяющиеся вещи, подобрала черепки разбитого кувшина.

Дом был уютным, хоть и небольшим. Видно, что за ним любовно ухаживали. Чисто выметенные деревянные полы, побеленные стены, вышитые занавески, добротное чистое белье на всех трех кроватях во всех комнатах. Даже какие-то уже подсохшие растения в кадках на подоконнике, цепляющиеся за оконные рамы. Как же, должно быть, жаль покидать родной дом…

Мне стало грустно. Разговаривать не хотелось.

Я прополоскала рот грецким орехом (какая же пакость!), устроилась на одной из кроватей, стараясь перебороть неприятное чувство – было ощущение, что я нагло вторглась в чужой мир, в чужую семью, в которую меня не звали. Даже непривычный запах трав от чужого белья вызывал во мне смутное чувство вины.

Поворочавшись и с трудом успокоившись, я, наконец, уснула. Для того, чтобы проснуться через четверть часа.

Разбудил меня тихий, полный муки стон неподалеку. Оборотень тоже подскочил.

Стонал Акатош. Он разметался во сне на своей кровати, скукожился словно бы от боли. При свете рассы было явственно видно, что его белое, как простыня, лицо, покрывали капельки пота. Рот скривился в мучительной гримасе, а дыхание с хрипом вырывалось из плотно сцепленных губ.

– Эй, эй! Проснись!

Я испуганно трясла Акатоша за плечи, но он стонал еще сильнее, не собираясь просыпаться.

– Отойди!

Игор выплеснул на лицо бога пригоршню ледяной водицы. Помогло. Акатош разлепил мутные глаза, скривился, вытираясь ладонью.

– Что такое?

– Это ты нам скажи, что такое. Ты стонал во сне, тебе было больно. Ты слабее, чем я – обычная человеческая девчонка, быстро устаёшь, много спишь. Что происходит? Ничего не хочешь объяснить?

Акатош растер ладонями бледное лицо. Опустил голову. В его молчании было что-то обреченное. Дурное предчувствие поселилось в сердце.