Анна Зимина – Любовь одной актрисы (страница 21)

Кучка получилась внушительной, но оборотень обязался, как окончательно стемнеет и все уснут, протащить все на побережье. Олия будет ждать недалеко от корабля, и поздно ночью, за пару часов до рассвета, мы тронемся в путь.

У нас все получилось. Но я выдохнула только тогда, когда корабль, мягко стелясь по черной ночной воде, отошел далеко от берега. Под покровом темноты наша маленькая и очень необычная команда отправилась навстречу новым приключениям. И очень надеялась, что нам теперь будут встречаться только хорошие, приятные люди. Не такие, как граф Лод, королева Мавен или гадюка Ирдан Верден.

Тогда я не знала, что моим надеждам не суждено будет сбыться.

Поэтому я лежала на мягко покачивающейся на волнах палубе, подложив под голову мягкий валик. Мне было на удивление спокойно сейчас. Под покровом темноты.

ГЛАВА 12. СЛАБОСТЬ БОГА

Акатош смеялся. Олия тоже заливалась звонким смехом. Они вспоминали давно минувшие времена, когда Акатош еще был богом и качал люльку с новорожденной морской ведьмой. Рассказывал всякие казусные подробности островной жизни, рассказывал о Каспаде и о других ее дочерях, но больше говорил о Хен.

И что странно – в его голосе я не слышала злобы или обиды. Он принял ее поступок и понял и простил. Потрясающий чело… хм… Бог. Я бы точно после такой выходки простить не смогла. Да меня бы от ненависти трясло! А этот ничего – сидит себе, улыбается. Говорит о своей женушке с любовью и нежностью… Может, это стокгольмский синдром? Интересно, боги им болеют?

Вечно я всякие гадости думаю. Нет бы просто порадоваться…

Солнце уже давно перевалило за горизонт. Я, вежливо попросив Олию сделать так, чтобы на волнах качало поменьше, выставила перед собой зеркало и вдохновенно малевала лицо. На меня сначала поглядывали с интересом, но я уже не первый час развлекалась, не удовлетворяясь полученными результатами. Поэтому и смотреть на меня, видимо, надоело.

Полоскать волосы цитрусовым соком я начала еще вчера. Настой из грецкого ореха грустно булькал в глиняной бутылке и ждал своей очереди. Прощайте, белые зубки… Можно было, конечно, обойтись и без этого, но дьявол кроется в деталях.

Я уже психовала – кисточки, раздобытые у Дары, были неудобными, с красками получалась какая-то неразбериха. То слишком ярко, то темно, то ненатурально. Поэтому я, периодически рыча на любопытного оборотня, смывала с лица краску и начинала снова. И еще раз. И еще.

Наконец, когда солнце уже клонилось к закату, я смогла добиться идеала. На палубе давно никого не было, поэтому я, не в силах ждать и терпеть, переоделась в еще не подготовленные тряпки. Так, чтобы прикинуть.

Я скептически рассматривала рукава, свисающий мешком подол. Аккуратно, чтобы не повредить грим, набрала полный рот булавок и, тихонько шипя, подгоняла под себя наряд. В таком виде меня и застала наша компания, собирающаяся поужинать на палубе.

Игор одобрительно цокнул, Олия, видимо, не узнав, дернулась назад, а Акатош просто остался в ступоре. Что, правда так хорошо?

– Што, дочка, бабушку боисся? Старость, ее, ить, все боятся, – прошамкала я ртом, занятым булавками.

– Ты… как? Это…

– А вот так, золотушка моя, голубка моя недобитая. Была молодка – стала колодка.

Игор заржал, Акатош тоже улыбнулся. Подошел ближе, всмотрелся пристально в мое лицо.

– Вот какой у тебя дар… Необычный.

Я выплюнула булавки на ладонь.

– Это не дар, это грим. А ты, сыночек мой ненаглядный, привыкай-то к матери. Под крылышко залетай, ласки материнской не чурайся, по волосикам себя гладить давай. И называй меня «маменька». Понял, яхонтовый мой?

Я протянула руку и потрепала великого бога по щечке, а он улыбнулся, как мальчишка.

***

У Олии пропал дар речи. Она с трудом узнавала знакомые черты иномирянки. Она вот так никогда не улыбалась – чтобы с морщинами вокруг глаз, чтобы у губ застыла складка, чтобы нахмурился лоб. Лоб не молодой девчонки, а повидавшей виды старухи. Губы будто бы высохшие. И выражение глаз, и как-то неожиданно и незаметно сгорбившаяся фигура, и шаг, меленький и слабый, и чуть дрожащие руки. Голос тоже дрожал, упав на несколько тонов ниже, стал совсем другим, и, несмотря на грубость, казался каким-то напевным, плавным, и с большим трудом в нем узнавался звонкий голос иномирянки. Одежда, висевшая на ней, пока еще не полностью соответствовала, выбивались из образа кисти рук и изящные белые пальцы, но в целом… В целом она была старухой.

– Я с завтрашнего дня буду в гриме постоянно, так что привыкайте, – сказала иномирянка все тем же низким дребезжащим голосом.

– Как ты сумела? – не сдержавшись, спросила Олия, – это же какое-то колдовство.

– Иди-тко сюда, голубушка, и тебя поколдуем, – ласково сказала старуха, нагибаясь, чтобы перехватить подол цветастой юбки. – Ежели не боисся.

– Н..нет, я как-то… Но это же только краски, которые ты с собой взяла?

– Конечно, нет. Для того, чтобы стать кем-то другим, нужно уметь это делать. Я училась этому шесть лет и еще всю жизнь. Наблюдала, искала, читала… С самого детства у человека есть потребность притворяться, а я ее развила и сделала профессией. В моем мире таких людей очень много. Кто-то снимается в кино, кто-то выступает в театре, кто-то становится аферистом или шпионом.

– А что такое кино? И театр?

Иномирянка улыбнулась – на этот раз своей привычной улыбкой.

– Ну вот за ужином и расскажу. Есть у нас соленая рыбка? Мне побольше, пожалуйста. И водички оставьте.

***

Утром у Олии от обилия новой, необычайно интересной информации пухла голова. Она ворочалась в тесной каюте, не могла спать: перед глазами вставали образы далекого мира: красный занавес, диковинные музыкальные инструменты, маски и лица, лица… Старые, молодые, несчастные, красивые, уродливые и смеющиеся. Как же много интересного есть в других мирах! Да и в их мире – сколько всего они упустили, запершись на своих островах из-за алчности королей… Подумать страшно!

Они разговаривали всю ночь. Иномирянка, утомившись отвечать на бесконечные вопросы, ловко перевела разговор, попросив оборотня рассказать обо всем, что тот мог знать. О песках, о королях, о манерах и традициях, о приветствиях и прощаниях, о темах, которые нельзя обсуждать…

Олия, Женя и Акатош слушали, задавали вопросы, обсуждали, и разговор так увлек всех, что с первыми лучами солнца никто не собирался уходить. Да и бутыль вина, прихваченная с собой с прочими запасами, все никак не заканчивалась.

Пока, наконец, Акатош едва не упал, уснув в той же позе, в какой и сидел.

Олия подцепила его водными плетями и отнесла в каюту, уложив на циновку. Легла сама. И жалела, отчаянно жалела, что мир, такой огромный и интересный, был столько лет закрыт для них всех. А может, теперь все изменится? Как бы хотелось…

***

На рассвете третьего дня показалась, наконец, земля. Ну слава те господи! Наконец-то!

Во рту давно и прочно поселился мерзкий вкус вязкого орехового отвара, но все сложилось как нельзя лучше. Улыбка вышла что надо, правда, в зеркало мне улыбаться не хотелось – боялась, что не выдержит и треснет от красы такой. Кожа тоже приобрела неровный желто-коричневый цвет с россыпью неприглядного цвета пятен, да и морщины вышли неплохими. На совсем уж древнюю старуху я не походила. Скорее уж на этакую бабушку «печеное яблочко». Бородавочка из воска на лбу с белым длинным волоском (Олия, извини) была очень кстати.

Под глазами поселились грандиозные мешки, а из-за отекших век я даже видела слабо. Игор, увидев меня наутро, испугался и принялся уговаривать прекратить издевательства. Но я была непреклонна. Играть – так играть. Без полумер.

Тряпки удалось подогнать, и теперь у меня было три комплекта одежды. Ночная – грязно-белая простынь, которую при ярком свете с натяжкой можно было принять за сорочку, дурацкий колпак из такой же ткани и белые несуразные носки – сама, между прочим, сшила, по подобию рождественских носков на камин. Дневная – буро-синяя теплая юбка с завязкой и карманами такими грандиозными, что они оттопыривались где-то в районе колен, длиной до пяток, рубаха и коричневая телогрейка. Ее дорогую и прочную шерсть я долго терла жесткой щеткой до катышек. Вышло очень по-бабски. И последняя, праздничная – тоже юбка, только поприличнее, белая и даже чистая рубаха, нарядная фуфайка с толстым подкладом и шаль – явно знакомая с молью, но с бахромой и красивой вышивкой. Под наряды были сшиты походная котомка и пара косынок в цвет.

Шились мои «от кутюр» под внимательным приглядом Игора и его бесценными комментариями. Мол, женщинам в годах негоже тряпками меряться, да и все более-менее дорогое и красивое было принято передавать дочерям или же другим молодым женщинам семьи. Поэтому я не боялась выпереться в этом всем к честному люду.

Акатошу тоже досталось. С замиранием сердца пришлось отрезать его прекрасные волосы до лопаток, что он с легкостью позволил. Так же с интересом, безропотно и спокойно он позволил выбелить и затенить его лицо, обмотать голову тряпками в несколько слоев, да еще и обильно смазать их «целебной мазью».

Я вообще его как бога не воспринимала. Он был спокойный, как танк, который стоит в учебном музее и крепко знает, что в поля его больше не погонят. Он был настолько пофигист, что мне порой казалось, что он бы очень органично смотрелся в роли буддиста в каком-нибудь горном храме Японии. Огонь, ярость… Ага, пять раз. Скорее бесконечное созерцание и нирвана. Может, все изменится, когда он получит свою острую цацку? Будем посмотреть.