Анна Яковлева – О любви... (страница 1)
Анна Яковлева
О любви...
«Глава 1»
День с самого начала не задался. Проснулся Алексей с насморком, головной болью и самой противной температурой- тридцать семь и два. Ну а чего ожидать ещё, если жабы специально открывают форточки? Он просил, настоятельно просил- но им же жарко! Конечно, им жарко будет, им от собственных жиров жарко будет даже в тридцатиградусный мороз! И им плевать, что его стол оказывается как раз на самом сквозняке. И каждый раз он заболевает. Жабам на всё плевать. Такая их жабья жизнь.
Главным чувством этого дня стало раздражение.
Но раздражение- чувство вполне привычное, и ровно в восемь- тридцать Алексей уселся за свой рабочий стол и демонстративно включил маленький обогреватель, поставив его себе под ноги.
– Ой, Алешенька Евгеньевич, ты всё мёрзнешь? – притворно ахнула главная жаба, Оксана Игоревна.
Алексей всё так же демонстративно выложил на стол три упаковки салфеток и высморкался.
– Вы, Оксана Игоревна, меня простудили. – Высказался нарочито противным голосом. – А я вас просил, между прочим. На меня сквозняк дует. И у меня теперь температура. Тридцать семь и два. Извольте. Я болен. Вы довольны?
– Ох, Алешенька Евгеньевич, прости. Ну я же возле батареи сижу, я просто задыхаюсь… Я в обед сбегаю и лимону тебе куплю, в чай. Мы тебе заболеть не дадим, правда, девочки?
– Конечно! – заквакали остальные жабы. – Нашему единственному мужчине болеть нельзя! Мы тебя, Алешенька Евгеньевич, быстро на ноги поставим!
Он оглядел их всех очень укоризненно и уткнулся в монитор, запуская рабочие программы. Привычно ссутулился. И сделал вид, что крайне занят.
Здесь, в отделе, он и шесть – поистине, дьявольское число! – шесть жаб. Жабами он их окрестил уже давно и мысленно иначе даже назвать не может. Но к жабам Алексей привык. И к этой работе – привык. Ему нужна эта работа.
Жабы тоже давно к нему привыкли и обсуждают совершенно без всякого стеснения свои жабьи дела, вплоть до визитов к гинекологу. Сплетничают о мужьях и обо всём на свете. Эти убогие бабы не читают книг, не смотрят хороших, умных фильмов, они старательно избегают всего в этой жизни, что могло бы заставить их задуматься. Жабы физически не способны думать. Жабы любят сплетничать, обсуждать друг друга за спиной, строить интриги и жрать.
Алексей вышел в туалет и привычно и придирчиво оглядел своё отражение. Жиденькая чёлочка, зачёсанная налево. Среднего размера очки в дурацкой роговой оправе – вроде как с закосом под моду, но вид именно дурацкий. У очков огромный плюс: у простых, без диоптрий, стёкол небольшой дефект, и со стороны кажется, что глаза у Алексея косят. А самому ему видеть нормально этот дефект вовсе не мешает. С очками ему офигенно повезло. Голубая рубашка замечательно отглажена, но на размер больше, чем нужно. И поэтому шея выглядит тощей и жалко торчит из воротника. Брюки замечательно отглажены, но коротковаты и не по моде. Ну и «вишенкой на торте» – вязаная жилеточка. Полное впечатление глуповатого ботаника- аккуратиста, маменькиного сыночка и придурка. Мужик на бабьей должности, в бабьем коллективе, на зарплате в шестнадцать тысяч. Уже семь лет. Что может быть лучше? У него было три комплекта такой одежды – специально для работы и для соседей.
Иногда он подумывал о нарукавниках, как у клерков в тридцатых годах. Сатиновых таких, чёрных. Они идеально завершили бы образ – но, увы… Перебор. А переигрывать недопустимо и просто глупо.
Работа была чепуховой и все должностные обязанности отнимали у него, в общей сложности, часа два, не больше. Всё остальное время он работал на имидж, занимался своими делами и придумывал жабам различные способы казней.
Вернулся в отдел и подвинул обогреватель поближе к ногам. Мёрз он по- настоящему, и болел тоже. А всё остальное было лишь необходимыми декорациями.
Он всегда был мёрзнущим, болезненным ребёнком. Перед выходом на улицу мать кутала его так, что ребята во дворе заходились от хохота. Маленький Алёша ходил вперевалку, как пингвин, и не мог даже толком покопаться в песочнице или – не дай Бог! – съехать с горки. С ним не играли, разумеется. Разве что более старшие девочки жалели и пытались взять в свои нехитрые игры в дочки-матери в качестве ребёнка. Ребёнком он был бы самым подходящим: молчаливый, послушный, неуклюжий… он делал вид, что ест из кукольной посуды и даже был немножко счастлив, но мать пресекла и это.
– Малолетние шлюхи! – шипела злобно, развязывая Алёшенькины шарфики. – Всего в песке изваляли. Они заставляли тебя есть листья, да? Скажи, что да! Им только и нужно, что заглянуть тебе в трусы. Ты хочешь, чтобы они смотрели тебе в трусы? Ты ЭТОГО хочешь? Ты такое же мерзкое животное, как твой отец! Ты сведёшь меня в могилу!
Маленький Алёша не хотел свести мать в могилу. Он покорно повторял всё, что она хотела, кивал стриженой головой и соглашался. Похоронить маму было страшно. Ведь тогда он останется СОВЕРШЕННО ОДИН! Его отдадут в детский дом, где он будет голодать. И никто- никто на свете его не полюбит. Потому что он недостоин любви, и только мама может любить его таким плохим, какой он есть. Поэтому он не будет играть с малолетними шлюхами и показывать им то, что в трусах. Да и как можно показать кому- то, что в трусах? Ведь там писька, гадкий мужской отросток, и это самое противное и грязное, трусы специально и придумали, чтобы это грязное прятать и никому не показывать…
Потом как-то мать решила его закаливать и держала все форточки в доме открытыми настежь, для полезного и чистого кислорода. Алеша продолжал болеть и не закаливался, и в ход пошли обливания ледяной водой. Алеша получил воспаление лёгких. Мать лечила его, ставила болючие уколы и была, наверное, счастлива. Лёгкие так и остались самым уязвимым местом, на всю жизнь, и любой сквозняк и сейчас приводит его к простуде.
У матери, скорее всего, был делегированный синдром Мюнгхаузена. Она крайне сильно любила – и с такой же силой ненавидела своего ребёнка. Лишь когда он лежал на больничной койке, она оказывалась счастлива. И маленький Алёша болел всеми известными и неизвестными науке детскими болезнями. Падал с лестниц, совал пальцы в розетки, пил уксус и жидкость для очистки стёкол… Потом стал старше и болеть стало сложнее, но он справлялся. Ангины, отиты, снова воспаление лёгких, желудочные и почечные колики, гастриты, колиты, ветрянка в тринадцать лет. Вы только умудритесь заболеть ветрянкой в тринадцать…
– Алешенька Евгеньевич, ну вы хотя бы внимание обратили! – прервала его мысли жаба Ирина Петровна. – У Натальи Павловны новое платье, мы все обсуждаем. Ей так идёт, правда?
Наталья Павловна повернулась передом, задом и обоими боками, поочерёдно подставляя взгляду три огромные складки жира вместо живота, по две на боках и целлюлитную задницу, обтянутую кокетливым тонким трикотажем. Целлюлит жопы и ляжек превосходно выпер через ткань и придал рельефности аляповатым розам. Огромные оранжевые розы по синему фону. Омерзительно. Интересно, у неё сиськи, вообще, есть или там сверху очередной валик жира? И выше колен ещё. В обтяжечку и коротенькое, как мило. Платьице для милой девочки сорока пяти годиков.
– Ну так, мне идёт, Алешенька Евгеньевич? – пропищала, томно закатив глазки.
Пододеяльник разрежь и дырку для головы сделай, в самый размер тебе будет, бегемотиха. Он почувствовал, как краснеют щёки. И, чтобы успокоиться, представил, как душит бегемотиху шнуром от зарядки для телефона.
– Очень идёт, Наталья Павловна. Провокационно, я бы сказал даже.
И снова уткнулся в монитор, слыша довольное кваканье жаб. Нужно ещё не забыть что-нибудь отксерить, какую-нибудь срочную бумажку, и под этим предлогом сходить в юротдел, и потупить с полчаса, созерцая сиськи Марии Альбертовны. Огромные, белые подушки колыхались от малейшего движения и вид оказывали, в самом деле, завораживающий. Он каждый раз думал, что, если ампутировать жир с живота, подушки опадут и нелепо повиснут до пупка. И ещё думал, что, если его заставят пощупать ЭТО руками, его вырвет. И краснел от этих мыслей. Он, вообще-то, постоянно краснел, когда ему было неприятно, а жабы принимали эту гиперемию кожных покровов лица за сексуальное влечение и радовались, и раздувались от тщеславия. На этой неделе он ходил в юротдел только один раз, непорядок. Нужно минимум два.
Не стоит наговаривать на жаб, не все они толстые. Инна Николаевна с хорошей фигурой, а Аллочка Сергеевна вообще анорексичка. Но обе они так же противны, как и остальные. Дело не в комплекции жаб, а в том, что они – жабы.
Пожалуй, только Светочка-секретарша из всех – что-то похожее… но даже Светочку он не мог представить в своём тайном, интимном в высшей степени мире, в своём воображении. Потому что Светочка, не смотря на своё ангельское личико и глаза обиженной сиротки, жабой была – пробы ставить негде.
Алексей просто не любил жаб. Он любил женщин. Но женщины в его мире встречались крайне редко. Совершенно спонтанно. И, что самое обидное, очень ненадолго. Мимолётно…
Наконец, тягостный рабочий день закончился. И он пошёл домой, пешком. Он и квартиру купил специально в двух кварталах от работы, чтобы ходить пешком. Как бы не сплетничали между собой жабы, а все их сплетни были прекрасно ему известны, Алексей совершенно не был зачуханным, нищим ботаником, который всю жизнь прожил при мамочкиной юбке, а теперь, после её смерти, ни с одной бабой сойтись не может, потому что кому он такой нужен, стрёмный нищеброд, впрочем, с квартирой-однушкой… но и даже ради квартиры, девочки, с ним… ну нет, да кто с ним станет?? Помимо своей, квартир у него было – четыре, все удачно сданы в долгосрочную аренду, и работа за шестнадцать тысяч была нужна ему всегда исключительно, как прикрытие. На всякий случай. Материна «двушка», «однушка» бездетной тётушки и «трешка» бабушки, вовремя разменянная в начале нулевых. Однушки ему хватало, а остальные квартиры приносили чистый доход. Плюс машина, гараж в кооперативе и старая дача. Дачу, впрочем, он любил, хоть и не был фанатом садов и огородов. На даче у него росли цветы и травка, и хватит. Он приезжал туда отдыхать от города и от своей привычной шкуры, приезжал и летом, и зимой, и даже, однажды отвёз туда мать, чтобы посвятить всего себя окончательной заботе о ней…