№ 6
(Карточка в мой лазарет. Написано по-русски)
Сердечный привет вам всем и отцу Кибардину, другим служащим и отцу Досифею, Берчику, хозяйке милой. Часто всех вспоминаем. Живем хорошо. Очень холодно – 23 градуса. Но яркое солнце – все здоровы. Как Бобков и его жена? Живут ли они еще в домике с матушкой? Думаю о постройке церкви, как катались в маленьких санях. Грустно, но Бог милостив.
Дети кланяются.
№ 7
(Написано по-русски)
Родная, милая, дорогая моя, опять пишу тебе не как обыкновенно, так что благодари Аннушку за вещи и пиши мне осторожно. Моих все еще ко мне не пустили, они уже 11 дней здесь, и не знаю, как дальше будет. Иза опять коликой заболела, говорят, ее впустят (когда придет), так как у нее дозволенье есть, но сомневаюсь. Странно, что она у тебя не была. Знает ли она твой адрес, но слишком, верно, боится и совесть нечиста все-таки. Помнит, наверное, мои слова зимой – что, может быть, будет время, когда ее тоже от меня отнимут и не допустят опять. Она живет на Гороховой у племянницы Miss Mathers, которая тоже с ней. Madame Zizi на Сергиевской 54. Отец Александр, говорят, еще очень болен, он отслужил напутственный молебен у Спасителя для моих трех. Надеюсь, что наши вещи получишь к празднику, отослали их только вчера; это Аннушка мне все готовит с Волковым[73] вместе. Другим посылаю через Маделен, так что пользуюсь этим образом и другим могу писать. Только пиши, когда получаешь. Я в книге отмечаю, когда посылаю, так что писала 10-го, а послала 14-го и до этого 9-го. Рисованные карточки ты все получила? Посылаю еще муки на днях.
М.
Чудные дни – яркое солнце, все розовое, блестит – инеем покрыто, светлые лунные ночи. Наверно, идеально на горе, а они бродят по двору… Так хотелось бы приобщиться Св. Тайн, но так неудобно все теперь – на все надо просить позволенье. Ты прочти «Премудрость» Соломона и Иисуса Сираха. Иова я не успела все отметить – каждый раз находишь новое. Вот «Премудрости» Иисуса Сираха я читала летом, лежа около пруда, окруженная солдатами. Как я рада, что ничего из твоих вещей не потеряли – альбомы все оставила в сундуке с моими. Грустно без них, но лучше так, а то очень больно смотреть, вспоминать. Есть вещи, которые отгоняю от себя, убивают они, слишком свежи еще в памяти – все прошлое. Что впереди, не догадываюсь. Господь знает и по-своему творит. Ему все передала.
Помолись за нас и за тех, кого мы любим, и за дорогую Родину, когда бываешь у «Скоропослушницы»; ужасно люблю ее чудный лик. Что пишут про чудотворную икону в Покровском? Попрошу через Чемодурова особенно в воскресенье вынимать частицу за тебя и всех наших, наверное, ты будешь говеть с ними. Надеюсь, что мы будем у обедни.
Где твоя бедная бабушка – часто ее вспоминаю в ее одиночестве и твои рассказы, помнишь. Кто тебе «happy Christmas»[74] скажет по телефону? Прошлый год Ты у нас жила. А где Сережа с женой? Ты их никогда не вспоминаешь в письмах. Ты знаешь, Линевич женился и Гротен тоже прямо из крепости. Ты не видела Маню Ребиндер, они летом были еще в Павловске, с нашего отъезда о них больше ничего не знаю. А где епископ Исидор и Мелхиси-дек? А про Протопопова не знаешь – говорят, у него прогрессивный паралич? Понимаю, что ты ничего писать не сумеешь пока. Слишком все свежо, раны болят, странная наша жизнь вообще. Не правда ли? Целые тома описывала бы. Зиночка Толстая с мужем и детьми давно в Одессе, в собственном доме живут – очень часто пишут, трогательные люди. Рита гостит у них, очень редко она нам пишет. Ждали они в октябре Лили, о ней уже ничего 4 мес. не знаю. Маленький Седов (помнишь его) тоже вдруг очутился в Одессе, прощался с полком. Про Маламу ты ничего не слыхала? Эрнстов тебе передал Татьянино письмо? Байба и вся семья в Ялте, кроме мужа, который в Москве в Церковном соборе. Федоров в Москве, учитель Петров и Конрад в Царском, там Мари Рюдигер. Муж мадам Комстадиус умер. Стараюсь тебе обо всех давать известия. Хотя ты, наверно, больше знаешь, чем я. Где Горяйнов, остался ли он при своем хозяине?
Дети носят брошки Ек. Вик., а я твою фотографию вставила в рамку и повесила на стене так, что, лежа в кровати, всех своих вижу. Ты не увидишь мать генерала Орлова? Я знаю, что ты ее не так любишь, но она такая одинокая. Иван убит, Алексей далеко, она одна и могила в Царском, жаль старушку. Вяжу маленькому теперь чулки, он попросил пару, его в дырах, а мои толстые и теплые. Как зимой прежде вязала, помнишь? Я своим людям тоже делаю, все теперь нужно. У Папы брюки страшно заштопаны тоже, рубашки у дочек в дырах… У Мамы масса седых волос. Ольга худая, Татьяна тоже, волосы чудно растут[75], так что без шали бывают (как Рита зимой). Подумай, газеты пишут, что князь Трубецкой (Володя) соединился с Калединым, молодец. Вдруг писала по-английски. Не знаю, хорошо ли это или нет, ведь пока Аннушка не с нами, пишу иначе, а ты сожги мои письма – вдруг опять придут и осмотр сделают.
17-го все молитвы и мысли вместе, переживаем опять все. Были утром у обедни, такое утешение. Наших не пускают, так как у них нет позволения из Петрограда, но надеются, когда соберется Учредительное собрание. Солдаты и Панкратов (комиссар наш) не пустят, ищут другие комнаты, которые подешевле, но страшно трудно найти. Очень они обижены и подозревают, что слуги в нашем доме против них интригуют, что неправда, так что если Аннушка глупости напишет, знай, что неправда. Чемодуров насплетничал из болтливости – это его слабая сторона, а то он чудный. Вам его жена взяла мою записку в собор на горе, архиерейская служба шла, тогда не принято поминать за здравие, но когда диакон узнал, что это от меня, громко прочитал все имена, так рада. Диакон даже оставил у себя записочку. Е. Гермоген страшно за Father и всех. За упокой дала записку в нашей церкви (и чувствовала таким образом – соединяюсь со всеми, крест его был у нас и во время всенощной лежал на столе).
Надо кончать письмо, уж очень длинное. До свиданья, родная моя, буду особенно за тебя молиться, когда Праздники. Помнишь, начали новый год вместе. (Ник. П. тоже.) В эти 11 лет никогда не случалось так долго с тобой расставаться. Храни тебя Христос. Крепко, крепко. Всем милым, добрым, которые нас вспоминают, привет. Мои тебя нежно целуют. Родителям привет.
№ 8
(Написано по-английски)
Кажется мне странным писать по-английски по 9 тяжелых месяцев. Конечно, мы рискуем посылать этот пакет, но пользуюсь Аннушкой. Только обещайся мне сжечь все мои письма, так как это могло бы тебе бесконечно повредить, если узнают, что ты с нами в переписке. Люди ведь еще совсем сумасшедшие. Оттого не суди тех, которые боятся видеть тебя. Пускай люди придут в себя.
Ты не можешь себе представить радость получить твое письмо. Читала и перечитывала его сама и другим. Мы все вместе радовались ему, какое счастье и благодарность узнать, что ты на свободе наконец! Я не буду говорить о твоих страданиях. Забудь их, с твоей фамилией, брось это все и живи снова. О стольком хочу сказать, и сказать ничего не могу. Я не привыкла писать по-английски, так как писала карточки без всякого значенья. Твои духи так напомнили тебя – передавали их друг другу вокруг чайного стола, и мы все ясно представляли себе тебя. Моих духов «белой розы» у меня нет, чтобы тебе послать, надушила шаль, которую послала тебе, «cerceine»[76]. Благодарю тебя за лиловый флакон и духи, чудную синюю кофточку и вкусную пастилу. Дети и Он так тронуты, что ты послала им свои собственные вещи, которые мы помнили и видели в Царском. У меня ничего такого нет, чтобы тебе послать. Надеюсь, ты получила немного съедобного, которое я послала через Лошкаревых и г-жу Краруп. (Послала тебе по крайней мере 5 нарисованных карточек, которые ты всегда можешь узнать по моим знакам; выдумываю всегда новое.) Да, Господь удивительно милосерд, послав тебе доброго друга во время испытаний, благословляю его за все, что он сделал, и посылаю образок. Как всем, кто добр к тебе. Прости, что так плохо пишу, но ужасное перо, и пальцы замерзли от холода.
М.
Были в церкви в 8 часов утра. Не всегда нам позволяют. Горничных еще не пустили, так как у них нет бумаг; наш ужасный комиссар не позволяет, и комендант ничего не может сделать. Солдаты находят, что у нас слишком много прислуги, но благодаря всему этому я могу тебе писать, и это хорошая сторона всего. Надеюсь, что это письмо и пакет дойдут до тебя благополучно. Напиши Аннушке, что ты все получила, – они не должны догадываться, что мы их обманываем, а то это повредит хорошему коменданту, и они его уберут.
Занята целый день, уроки начинаются в 9 часов (еще в постели), встаю в 12 часов. Закон Божий с Татьяной, Марией, Анастасией и Алексеем. Немецкий 3 раза с Татьяной и 1 раз с Мари и чтение с Татьяной. Потом шью, вышиваю, рисую целый день с очками, глаза ослабели, читаю «хорошие книги», люблю очень Библию и время от времени романы. Грущу, что они не могут гулять, только на дворе за досками, но по крайней мере не без воздуха, благодарны и за это.
Он прямо поразителен – такая крепость духа, хотя бесконечно страдает за страну, но поражаюсь, глядя на него. Все остальные члены семьи такие храбрые и хорошие, и никогда не жалуются – такие, как бы Господь и наш Друг[77] хотели бы. Маленький – ангел. Я обедаю с ними, завтракаю тоже, только иногда схожу вниз. Священника до уроков не допускают. Во время служб офицер, комендант и комиссар стоят возле нас, чтобы мы не посмели говорить. Священник очень хороший, преданный. Странно, что Гермоген здесь епископом, но сейчас он в Москве. Никаких известий из моей бывшей родины и Англии? В Крыму все здоровы. М. Ф.[78] была больна и, говорят, постарела. Сердцу лучше, так как веду тихую жизнь. Полная надежда и вера, что все будет хорошо, что это худшее, и вскоре воссияет солнце. Но сколько еще крови и невинных жертв?! Мы боимся, что Алексея маленький товарищ из Могилева был убит, так как имя его среди маленьких кадетов, убитых в Москве. О Боже, спаси Россию! Это крик души и днем и ночью – и все в этом для меня – только не этот постыдный ужасный мир… Я чувствую, что письмо мое глупо, но я не привыкла писать, хочу столько сказать и не могу. Я надеюсь, ты получила мое вчерашнее письмо через Марию Феод. – дочку. Как хорошо, что ее муж занимается твоим лазаретом. Вспоминаю Новгород и ужасное 17-е число, и за это тоже страдает Россия. Все должны страдать за все, что сделали, но никто этого не понимает…
