Анна Влади – Ольга. Огонь и вещая кровь (страница 17)

– Ладно, пойдём, провожу тебя, патрикий, – сжалился Любояр. – Посажу на твой хеландий, коли он пришёл. А коли нет – отправлю на ладье. Будет с тебя нашего гостеприимства.

После ипподрома воеводы отправились во дворец. В триклинии78 Иерия был накрыт роскошный, украшенный слоновой костью и серебром стол.

Уставшие, возбуждённые после развлечений и казней, захмелевшие от выпитого натощак вина, воеводы ели жадно. Вгрызались крепкими зубами в куски мяса, снимали пальцами и ножами с костей нежную белую мякоть морской рыбы, поливали её соком душистого овоща цедроса79 и закусывали жемчужного и золотистого цвета сырами, чудны́ми, вымоченными в рассоле ягодами – каперсами и оливками. Пробовали другой диковинный овощ с тёмно-синей кожурой, запечённый на огне, и не менее диковинное любимое греками блюдо авготарахо – сжатую в бруски подсоленную высушенную икру кефали. Запивали всё пряным вином с анисом и розой. Шумно обсуждали давешние события, громко смеялись.

Рядом со многими воинами сидели актрисы, танцовщицы и подруги, обретённые в греческой земле. Акробаты и мимы, увязавшиеся с ипподрома, устроились прямо на полу. Воеводы иногда угощали их, бросая куски со стола. Лицедеи, как всегда, были там, где сытно кормили и щедро платили, не тяготясь мыслью о том, чья рука это делает.

Свенельд, занимавший место во главе стола, справа от княжича, исподволь поглядывал на своё разудалое воинство. За время, проведённое в Греческом царстве, гридни обжились здесь, перестали дивиться всему подряд. Распробовали диковинную еду, приправленную пряностями, обзавелись пёстрыми шёлковыми облачениями, привыкли к великолепию утопавших в цветах, обращённых к морю каменных палат, храмов, вилл, удобству и роскоши их внутреннего убранства.

Русские дружины проникли сюда, вглубь греческой земли, на Пропонтиду, по реке Риве. Они пошли вверх по реке, не мешкая, едва князь Киевский отдал руковоженье войском Свенельду. Рива была не слишком широкой, зато почти везде текла по ровной местности и не имела крутых порогов. И вскоре ладьи стояли не только в устье Ривы на Греческом море, но и неподалёку от того места, где находился императорский дворец Даматрис80. Его возвёл в прежние времена один из императоров, любивший и знавший военное дело настолько, что даже книгу о нём написал81.

Даматрис занимал внушительную по размерам площадь, был окружён казармами и располагался в двадцати вёрстах от Халкидона и вблизи от защищавших его холмов, два из которых являлись высочайшими вершинами побережья Пропонтиды. На обоих находились сторожевые крепости, одна из них была сигнальной. К ней после захвата дворца двинулся Свенельд с частью своего нежданно для греков появившегося войска. Другую часть дружины он отправил на Хрисополь. Сурожане и варяги помогли пешему войску с моря. Внезапность нападения вновь принесла успех. Хрисополь не смогла удержать даже размещённая там закованная в броню тагма. Лишив защиты восточную сторону Боспора и север Пропонтиды, Свенельд укрепил дозорами побережье и тем перерезал сообщение между западом и востоком Греческого царства. Задумав взять под наблюдение дороги, ведущие на восток, стал продвигать войско вглубь Никомедийского залива.

Книгу императора Маврикия Свенельд, конечно, не читал. Не настолько хорошо он знал греческую грамоту. В своих действиях руководствовался наитием и воинским опытом, но, наверное, не слишком бы удивился, если кто-нибудь назвал бы его ратные замыслы словом из учёных трудов – стратегией, а иначе – искусством полководца.

Свенельд долго не позволял войску расслабляться и предаваться грабежам. Лишь после захвата Никомедии они стали воевать только ради добычи. И времени им вполне хватило, чтобы к нынешней поре набрать в греческой земле изрядно всякого добра. Бо́льшая его часть была переправлена в устье Ривы, на берег Греческого моря.

В триклинии появился Любояр. Свенельд поднялся из-за стола и сделал знак следовать за ним. Они вошли в пристрой, подобный апсиде82 при храме, примыкающий к триклинию и отделённый от него занавесью.

– Ну что наш посол? Достаточно напуган? – спросил Свенельд, опустившись на мягкую скамью с изголовьем.

– Даже слишком, воевода, как по мне… – проворчал, не скрывая недовольства, Любояр. Он сел рядом со Свенельдом. – Ранее он был расположен к нам. Во многом благодаря княгине. Но нынче… Нет у него больше повода замолвить за нас слово. Нет у нас боле дружественного человека во дворце.

– Что нам его слово, Любояр? – безразлично отозвался Свенельд, поглядев куда-то в сторону. – Кто его станет слушать? Романа и долгая осада не убедила дать нам того, за чем мы пришли. И Леонтий ни в чём его не убедит.

– Думаешь, нагнав страху, мы добьёмся желаемого?

– Мы попытались. Но если начистоту, не думаю, – ответил Свенельд, немало удивив Любояра. – Коли Леонтий сильно напуган, о своём страхе оповестит всех и каждого, а там, глядишь, и до василевса дойдёт. Это, конечно, хорошо. Но не только ради стращания греков было нынешнее веселье. Вчера на совете ты сам слыхал: половина воевод голосовала за предложение Романа. Натащили добра столько, что и не увезти. Чего, мол, ещё желать? Пора по домам. Я ведь и сам рад был бы убраться. Просто чую – нельзя. Ведь не за портами и мисками пришли.

– Да, – вздохнул Любояр. – Не за портами… Но после нынешнего нас ждёт битва у Иерона. Тьма народа может погибнуть, если ветер не сменится. Да если и сменится… равно погибнут многие. А коли мы не уберёмся до подхода главного войска, всем несдобровать. Одна надёжа на твою придумку с кострами. Может, подержит греческих воевод на месте до осени. Но надёжа некрепкая…

– Всех-то не хорони. Кто-то да выживет. Хотя бы те, кто стоят в устье Ривы.

– Да ты прям успокоил, воевода! – фыркнул Любояр, шумно выдохнув.

– Роман не принял нас всерьёз, понимаешь? – с несвойственной ему горячностью сказал Свенельд. – Ну, пошкодили малость в Греческом царстве, пограбили, покуда войско греков и корабельная рать за тридевять земель. И что? Победили? Да ни шиша подобного… Греки воевать ещё даже не начали. Не считают они нас себе ровней. Да что тебе объяснять – сам понимаешь… Терпят нас, что блох надоедливых. Роман ясно дал понять. А значит, не видать нам торгового ряда как своих ушей.

Любояр повернул голову и посмотрел на Свенельда.

– Ты помнишь, воевода, как я радел за тебя во главе войска. И нет мне повода не верить в тебя. И приказов я твоих не нарушал доселе и не стану впредь. Но порой мне кажется – тобой правит не здравомыслие, а страсть к победам. Ты будто сам с собой стязаешься: какого ещё врага одолеешь? Прыгнешь выше головы или нет? Греки называют подобное словом «мания»… Не заиграться бы…

– Не было б у Вещего «мании» – не было б у нас ряда с греками. Нос не вешай, боярин, – хмыкнул Свенельд. – Рано ещё. Повоюем. Я ведь и сам в небесный чертог не спешу. Есть кое-что, что здесь держит крепко…

Когда они вернулись в триклиний, челядь принесла блюда с горами душистых плодов и прочие сладости, в приготовлении которых греки были очень искусны. Любояр едва сел за стол, не успел ещё прикоснуться к снедям, как воеводы стали наперебой просить его перевести басни греческого сказителя – так русские воины называли переписчика книг, пленённого в Хрисополе.

– Дайте хоть пожрать! Алвад пускай переведёт! – огрызнулся Любояр.

Молодой сурожец Алвад, внук Гудти и двоюродный брат Фудри, немного знал греческую молвь. Его мать, наполовину гречанка, крестила Алвада и даже сумела добиться того, чтобы сын некоторое время учился у пресвитера христианского храма в Таматархе-Тмутаракани.

– Да Алвад токмо про Ахиллеса и умеет! – выкрикнул смоленский воевода. – Это мы уж слыхали! И сами расскажем!

Из-за Ахиллеса переписчик книг и остался жив. Во время захвата города он попал под горячую руку красивого светловолосого варвара. На счастье писаря, этим варваром оказался Алвад, разумевший греческую молвь в достаточной мере, чтобы понять отчаянную мольбу: «Не убивай меня, герой Ахиллес!» и суметь спросить: «Что ещё за Ахиллес?!» Писарь принялся рассказывать и тем сохранил себе жизнь. Благодаря своему ремеслу переписчик хорошо знал историю Ромейского царства. Русские воины слушали вечерами его рассказы, словно басни и стари́ны.

Пока Любояр снедал, решили развлечься музыкой. Эгиль исполнил на северном языке новую песнь – о том, как коварные греки пытались сжечь русов жидким огнём. В тот печально-памятный день скальд лишился своей харпы83. Греческий музыкант подыграл ему на кифаре84. В переложении Эгиля битва происходила немного иначе, нежели в яви. Отважные русы, даны и свеи метко попали копьями прямо в жерла огненосных труб и заперли путь смертельному пламени. Оценить эту военную хитрость Эгиля смогли немногие из присутствующих: северную молвь мало кто из них понимал, а те, кто понимал, и не думали оспаривать подобное ви́дение событий.

Вслед за новым творением Эгиль исполнил старое – песнь о лебедино-прекрасной деве и во всех смыслах печальной битве за неё. Услышав первую вису, Свенельд напряжённо выпрямился на своём месте, почувствовав мгновенное желание врезать по наглой исландской морде. Усмиряя гнев, он обвёл глазами воевод и увидел, что почти никто из них не понял, что это была та самая песнь, прогневившая князя Киевского на прошлогодних ловах в Печерске. Северной молвью они не владели, а в сопровождении кифары песнь и вовсе была неузнаваема. Кажется, даже сидевший подле касогов Желан не узнал её – по крайности, вида он не подал. Впрочем, того, что песнь прогневила Игоря, многие не поняли и тогда.