Анна Влади – Ольга. Огонь и вещая кровь (страница 18)

И всё равно в другой раз Свенельд доходчиво бы объяснил кулаками Эгилю, что не стоит петь при нём это, но нынешний пир омрачать ссорой было нельзя. Да и не пристало воеводе всего русского войска кулаками махать на пиру. Свенельд сжал зубы, поиграл желваками и наградил скальда мрачным взором. Эгиль, к сожалению, не смотрел на него. Свенельд перевёл взгляд на Сигфрида. Тот будто только того и ждал. Приложил руку к сердцу, почтительно склонил голову и поднял кубок – мол, пью за тебя, воевода. Свенельд надменно и показательно отвёл глаза. Сигфрида это не смутило. Он поднялся с места сам и поднял сидевшего рядом Тормуда. Вдвоём они направились к Свенельду.

– Окажи нам честь, конунг! – воскликнул Сигфрид, льстиво назвав Свенельда наивысшим северным титулом. – Позволь выпить за твоё здравие, да продлят боги твои дни!

– Я не конунг, а воевода, – холодно процедил Свенельд, покосившись на княжича.

– Не по крови конунг, но по воинским заслугам! – со свойственной ему напыщенностью ответил Сигфрид.

– Ладно. – Свенельд поднялся с места, взяв в руки кубок. – Окажу тебе честь. Выпью с тобой, настойчивый хёвдинг. Отойдём-ка в сторону…

Тормуд не пошёл с ними, вернулся на своё место. Он сидел рядом с подругой – гречанкой из знати, с которой не расставался со дня захвата Хрисополя. Кажется, он даже не заподозрил подвоха в том, что Сигфрид внезапно повёл его к Свенельду. И песне Эгиля значения не придал. Хотя уж кто-кто, а Тормуд-то понимал слова. Однако пылкий, влюблённый взгляд гречанки занимал его гораздо больше.

– Вот же голубки, – не преминул съязвить Сигфрид. – Присядем вот здесь? – ладожанин указал на лавку-клинэ – на таких, если верить картинам на стенах, греки возлежали во время иных пиров.

– Чего ты от меня хочешь, Сиги? – спросил Свенельд, присаживаясь. – Нарываешься на драку?

– Куда мне с тобой драться, Свенельд… – отмахнулся Сигфрид. – Жить мне ещё не надоело. Я просто увидел, что ты осерчал, воевода, – ладожанин понизил голос. – Песнь не понравилась? Но ведь она не оскорбляет ни тебя, ни князя Киевского. Если только этого дурачка Желана, возомнившего себя великим всадником, – сказал Сигфрид с ехидством.

– Князь уже был оскорблён этой песней. А мне из-за неё пришлось расстроить княгиню, – произнёс Свенельд ровным голосом, внутренне усмехнувшись уловке Сигфрида. Пройдоха знал, что насмешка над Желаном придётся ему по душе. Нехитрый приём сработал – гнев Свенельда утих.

– После той трёпки, что ты устроил недоумку-женишку, все думают, что сокол, унёсший княгиню-лебедь – это князь. Тем паче сокол – его родовой знак… – Ладожанин значительно помолчал. – Но знай: по нашей задумке под соколом разумелся иной муж. Конунг не по крови, а по воинским заслугам… – Сигфрид выразительно посмотрел на Свенельда и, дождавшись ответного хмурого взгляда, хитро прищурился. – Не жги меня взором, конунг. Я не вчера родился, чтобы не догадаться, отчего ты так отделал бедолагу Желана… И я вполне понимаю тебя. Моя племянница редкостно хороша собой и умна. И она достойна подле себя иного мужа, нежели этот неудачник Ингор…

– А хочет ли она иного мужа? – сумрачно вымолвил Свенельд.

Боковым зрением он уловил, как глаза Сигфрида сначала изумлённо расширились, а затем вспыхнули почти восторженно. Гордый, неприступный воевода вдруг приоткрыл свою душу, почти сознался, что имел-таки слабость… А ведь Сигфрид только того и добивался.

Свенельд приложился к кубку. Он не хотел обсуждать княгиню с её свейским дядюшкой. Да и дядюшкой ли вообще… Слова сорвались случайно. Или нет? Ладожане имели зуб на Игоря, он бы мог использовать это. Как? Он пока ещё и сам не знал. Во всяком случае, он задал вопрос не для того, чтобы получить ответ. Его он уже слышал.

– Ты сомневаешься в себе, конунг?! – воскликнул Сигфрид. – Не ожидал от тебя! Или ты уже знаешь? – осёкся он под взглядом Свенельда. – Ты спрашивал у неё? И ответ не пришёлся тебе по душе? Я угадал? – Хитрый свей обладал звериным чутьём. – Если так, то ведь это было прежде, чем ты стал конунгом и вернулся на Русь с добычей, славой и войском!

– Ещё не вернулся…

– Мы вернёмся, конунг! И я сам спрошу у неё…

Свенельд выпил вино и поднялся. Он поставил кубок на стол и направился к выходу из триклиния. Княжич возглавляет пир. И ему, Свенельду, можно уйти. Довольно на сегодня посиделок. У кого-то в этом войске голова должна оставаться трезвой.

В спину летел голос Любояра. Он всё-таки стал переводить сказы греческого писца. Сегодня грек повествовал об императрице Феодоре, той, по чьему приказу был построен дворец, где они пировали ныне. О бывшей блуднице и актрисе, ставшей самой могущественной женщиной Романии, русские воеводы и их греческие подруги слушали, затаив дыхание.

«Если ты желаешь спасти себя бегством, это нетрудно. У нас много золота, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы тебе, спасшемуся, не пришлось предпочесть смерть спасению…» Эти слова из какой-то знаменитой речи Феодоры заставили Свенельда остановиться. Он повернулся в дверях и через весь зал посмотрел на Любояра. Тот посмотрел в ответ и усмехнулся. Казалось, сами боги сейчас говорили с ними.

– Древнее изречение гласит: «царский пурпур – лучший саван», – закончил Любояр.

И теперь на Свенельда пристально поглядел Сигфрид.

8. Коварный варвар

Халкидон

Свенельд шёл по галерее дворца в направлении покоев – он жил здесь не чаще, чем в прочих воинских станах, – шёл и полной грудью вдыхал запах моря, проникавший в открытые окна, и слушал шум волн.

Греческое царство. Благодатный край! Здесь было море – тёплое, изобильное рыбой, и щедрая земля, приносившая по два урожая в год. Здесь с древних времён собирались, копились и сохранялись знания многих народов, благодаря которым учёные люди создавали полезные вещи вроде влажного огня и водяных часов.

В свой первый приезд в Романию Свенельд подумывал остаться здесь. Патрикия из Царьграда, его тогдашняя полюбовница, уговаривала его, обещала помочь. Она учила его читать и писать – сначала развлекалась, образовывая юного варвара, а позже поверила: ему под силу возглавить этерию и встать рядом с троном. Это сулило выгоды и ей. Он остался бы, если бы не ожидавшая его месть.

Когда он вернулся в Царьград с сурожанами, узнал, что патрикия умерла вскоре после его отъезда. Её смерть отозвалась в сердце нежданной болью… Свенельд усмехнулся. Похоже, умные и честолюбивые жёны уже тогда привлекали его. Она умерла, а он всё ещё не исполнил месть. Его задержали Киев и Предслава… Предслава, не стоившая и мизинца гречанки. Но не будь в его жизни Предславы, не было бы и Киева.

Его вдруг неодолимо потянуло на Русь. Так захотелось поглядеть в синие глаза, о которых он теперь вспоминал всякий раз, видя море. Зачем же он продолжал войну? Из-за «мании», о которой говорил Любояр? Из-за тщеславия? Чтобы вернутся не просто удачливым воином, а победителем, бросившим к ногам княгини Греческое царство, и тем покорить её? И потом последовать дальше… Поддержанному войском, самому взойти на престол? На то ведь ему намекал Сигфрид.

Вёльва предсказала: он поведёт за собой людей, будет править ими, но его не назовут королём, не укутают в вековой памяти саваном под названием «царский пурпур»… Он верил прорицательнице. Так отчего он остался? Может, всё же блазнилось пересилить судьбу? Прыгнуть выше головы? Нет, не ради тщеславия он продолжал войну. Просто не мог то, за что брался, сделать наполовину…

Это всё колдовская песнь Эгиля. Она посеяла в душе смятение, желание вернуться, разгорячила кровь. Надо всего лишь утолить плотские желания и продолжать делать то, что он должен. Он не отринет мысль о лебяжье-белой красавице и обо всё прочем, просто отложит…

Свенельд миновал арку, достиг конца галереи. Сопровождавший воеводу Дохша забежал вперёд, распахнул перед ним дверь. Воевода переступил порог, оказался в прихожей, ведущей в две опочивальни-китона. Из одной вышел слегка растрёпанный Фролаф.

– Фрол, сыщи и приведи Агатку, – бросил Свенельд.

– Уже, – хмыкнул Фролаф. – Только что пришла, возжелав тебя видеть. Я разрешил ей остаться в твоём покое.

– Хорошо, – кивнул Свенельд.

– Гречанка гневается за супружника, – предупредил Фролаф насмешливо. – Я и сам заметил, да и служаночка успела шепнуть, – добавил он как-то мечтательно.

Свенельд невольно покосился на оружника, отметил его растрёпанный вид:

– Завтра с утра смотр в Скутарах, и сразу после учебных боёв уезжаем. Не забывайся, Фрол…

– Уж я-то не забудусь, ярл, не беспокойся, – ответил Фролаф, а в глазах явственно отразилось: «Смотри сам не забудься».

Гречанку Агату, супругу казнённого ныне эпарха Хрисополя, прислали Свенельду Фудри и Тормуд. Ему, как главе войска, полагались самые знатные пленницы. Постоянно занятый делами военными Свенельд, возможно, не скоро бы обратил взор на гречанку, если бы Агата сама не привлекла внимание. Колотя в дверь покоя, куда была поселена, она кричала, требуя встречи с ним, а будучи допущена к Свенельду, пала в ноги, умоляла не убивать брошенного в темницу сына, освободить юную дочь, посланную в дар княжичу. Предлагала взамен золото и себя, чем немало позабавила его. Как будто он и так всем этим не обладал! Он велел ей подняться и оценивающе оглядел свою греческую добычу. От её тела исходил аромат благовоний, из-под головного покрывала выбивались шелковистые чёрные кудри. Белые, гладкие руки, молитвенно сцепленные на пышной груди, не знали тяжёлой работы. Агата была не слишком молода. Судя по возрасту её детей, она уже миновала рубеж тридцатилетия, но, как большинство знатных жён, холивших и лелеявших свою красоту, выглядела моложе. Густые чёрные ресницы пленницы дрогнули, она наградила Свенельда ответным взглядом. В ярких тёмных глазах он увидел вовсе не страх. Любопытство.