Анна Влади – Ольга. Хазарская западня (страница 7)

Тогда же Свенельду было приказано явиться в Киев, куда он и поспешил, опередив медленно идущий вверх по Днепру ладейный поезд касожской княжны. В ту пору он ещё не знал, для чего князь велел ему приехать, даже и предположить не мог, что речь пойдёт о женитьбе на смоленской княжне.

Подмога с войском пришла не так, как ожидал Свенельд. Игорь пообещал ему поддержку людьми и наместничество в Пересечене взамен женитьбы на смоленской княжне. Надо было соблазнить княжну и тем разрушить её помолвку с князем Новгородским. Дочь Володислава Смоленского была невестой выгодной: пригожей, молодой, знатной. Свенельд, конечно, подчинился князю Киевскому. Однако, согласившись на брак, он отступил от одного своего убеждения. Вопреки предельной расчетливости, жениться воевода хотел по любви. Он никогда не сомневался, что ему, прославленному воину, влиятельному и видному собой мужу, доселе без труда получавшему любую угодную ему женщину, будет просто жениться на той, которая придётся ему по сердцу.

В яви всё складывалось как-то иначе, чем он себе представлял.

Небесные пряхи смеялись над самоуверенным честолюбцем. Любовь оказалась не тем благом, которое можно было получить, взобравшись на гору жизненных достижений. Она пришла не по велению разума и не прекратилась усилием воли. И самым грустным оказалось то, что за любовью не следовало неизбежное обладание, как и наоборот.

Родень

В полуденный час на исходе лета в Родне, располагавшемся на каменистом кряже близ места слияния Роси с Днепром, было необыкновенно людно. Вокруг помоста, установленного в середине площади, толпились самые знатные жители поселения и окрестностей: главы ремесленных концов, торговцы, старейшины вервей, десятники сторожевой охраны. По краям теснился простой люд, наряженный как на праздник: мужики в белых рубахах, бабы в узорочье. Некоторые бойкие, деловитые парни взобрались на принесённые из корчмы Деляна столы и лавки, на прикаченные с бондарного двора бочки и на прочие подручные, а вернее, подножные предметы. Народу на площади набилось столько, что, казалось, и шагу ступить некуда. Возбуждённо шумело людское море. Почти не прерываясь, с раннего утра бил на звоннице вечевой колокол.

– Волхвы, волхвы едут! – закричали наблюдатели с возвышений.  – И воевода Белолют с дружиной!

Люди потеснились, в толпу вклинилось шествие: впереди на белом жеребце, более похожий на воина, нежели на волхва, ехал верховный жрец святилища, Еловит; за ним следовала телега с навесом, запряжённая парой белых же быков – повозка жрецов. Завершал шествие десяток конных гридней во главе со Свенельдом, которого роденцы, вторя Еловиту, прозывали Белолютом.

У помоста шествие остановилось. Почтенные старцы выбрались из повозки, Еловит и Свенельд спешились, взошли на высокую степень28. Люди Свенельда рассредоточились, оцепили помост, оттеснив от него народ. Они зорко всматривались в толпу, выискивая лиходеев. Правда29 запрещала приносить на вече оружие. Если и случались на подобных сборищах разногласия, которые невозможно было разрешить словами, противные во мнениях стороны бились на кулаках. Однако всегда находились те, кто поддавался искушению преступить закон. И здесь среди толпы весьма вероятно присутствовали соглядатаи пересеченского князя Вестислава.

– Здравы будьте, жители Родня! – разнёсся над площадью густой, звучный голос Еловита. Толпа зашумела ответными приветствиями. – Собрались мы ныне на вече, чтобы союзно решить: быть нам с Киевом или с Пересеченом. Решенье непростое. Выберем одного – знать, враждовать нам с другим. Думать надобно крепко. Заслушаем всех, кому есть, что ныне сказать по сему поводу, но прежде всех слово держать воеводе Свенельду.

– Люди добрые! Представляться вам нет нужды. Все вы меня давно знаете. Было время – я воевал с вами, склонял под длань князя Киевского. И удача была со мной. Но никогда я не таил зла против народа уличей и против прочих народов, живущих в здешних землях. Когда можно было – я всегда мир ладить силился. Но Пересечен – отрезанный ломоть. Ему гибнуть от моей руки иль от какой другой – то дело решённое. Пусть не сейчас, но со временем – тому бывать. Многие из вас давно поняли, сколь весомые выгоды можно извлечь из союза с Киевом. Каждую весну ладьи князя Игоря идут в Царьград и каждую осень обратно. И переправа через Днепр может быть единственно вашей. Кому ещё быть первым в окрестных землях, как не граду, осенённому благодатью самого Рода?

– Мы долго жили под рукой князя Вестислава. Но четыре из пяти минувших лет платили дань Игорю Киевскому, – добавил Еловит. – А по чьей вине мы склонились под Киев? Помните, люди добрые? Вестислав уступил в брани Игорю Киевскому, а вернее всего – воеводе Свенельду. И после того мы жили в мире и покое, покуда Вестислав не начал баламутить людей.

– Будто Белолют нас не баламутил! – выкрикнули из толпы. – С панталыку нас не сбивал…

– Перята-торговец верно говорит, – поддержал роденский старейшина Замята, стоявший рядом с помостом на перевёрнутой вверх днищем лодке. – Две весны тому ты, воевода, баил, что покидаешь земли руси. А заместо тебя другой киевский воевода за данью к нам придёт на будущую зиму. Шибко податливый да боязливый… Я своими ушами о том слыхал на сходе старейшин. Не ты ль его собрал, воевода? А?

– Разве ж я тебе, Замята, велел гнать киевского воеводу взашей из роденских земель? – вкрадчиво спросил Свенельд. – Браниться с ним? Обижать? Разве так?

– Для чего тогда намекал о слабости киевского человека?

– Для твоей же пользы. С податливым человеком проще сторговать себе выгод. Хитрее действовать надобно было, а не за мечи и топоры хвататься.

– Хитёр ты, воевода. О том нам вестимо, – возмутился Замята. – Гладко баешь, не подкопаться.

– Верно Замята речёт! Волкодлаком ты рядился. Народ пужал. Да токмо сдаётся – то болтовня.

– Люди правду говорят, воевода. Никто ни разу не видал, чтоб ты обернулся зверем, – раздался из-за спины Свенельда голос жреца по имени Любр. – Лукавил ты, голову нам морочил ранее, и кто поручится, что дальше не будешь?

Толпа зашумела, соглашаясь со словами жреца.

– Лицедей ты лютый, а не волкодлак, Белолют!

– Бывал ты, Любр, и приметлив, – ответил Свенельд, не повернув головы. – Всё верно сказал. И я, люди добрые, не стану более лукавить. Чтоб вам покойно было, признаюсь. И покаюсь. Никакой я не волкодлак! Я человек!

Людское море заволновалось, зашумело шибче, покатило волны пересудов.

– Человек? Не волкодлак?

– Не волкадлак, баит. Человек, мол…

– Да как же так?

– А вот так… Брехал, вещает…

– А нынче не брешет?

– Кто ж его знает…

И явственно слышались в многократно повторённых вопросах и ответах оттенки разочарования. Порой нечто наиболее вероятное оказывается наименее желанным для человеческой души. В очередной раз Свенельд убедился, что люди не хотят скучной правды, они жаждут чудес.

– Стало быть, нет в тебе вещих умений?

– На кой нам тогда таков князь сдался?

– Так вам волкодлак всё-таки надобен? – рассмеялся воевода. – Любо пужаться? Ну, есть у меня умения… Коли желаете, покажу, повеселю вас… Пусть мне глаза завяжут, а моего коня станут мордой к помосту держать. Буду его глазами глядеть и всех священных мужей угадаю. Любо?

– Любо, воевода! Любо! Давай, удиви нас!

– Вы согласны, высокочтимые жрецы? – Свенельд обернулся к священным старцам. Утвердительные кивки были ему ответом.

– И меня заодно угадай, воевода, – выкрикнул Перята и поднялся на помост.

Быстро была найдена тряпица. Принёс её Замята. Жрецы и Перята поочерёдно приложили свёрнутую в несколько раз ткань к своим лицам, проверяя, плотно ли повязка закрывает зрение. Все одобрительно кивнули – подтверждая, мол, подвоха нет, всё по правде. После этого Свенельду завязали глаза. Священные мужи поднялись с лавки и, перемешавшись, выстроились посередь помоста. Вместе с Перятой-торговцем их было шестеро. Народ на площади замер. Фролаф подвёл коня. И тут вдруг, подтянувшись на руках, на край помоста присел невесть откуда взявшийся молодец. Был он одет в нарядную вышитую рубаху, подпоясанную поясом, и свободные порты, обмотанные на лодыжках онучами. На ногах – кожаные поршни. Парень как парень.

– Это кто ещё? Чегой-то он? Чего удумал? – зашумели в толпе.

Гридни Свенельда ринулись к нему, но парень поднял руки, показывая, что никакого оружия при нём нет.

– Ярл! – крикнул Фролаф на северном языке. – На помосте – чужак! Задержать его?

– Не трогайте! – ответил Свенельд по-славянски.

Гридни отошли от незнакомца. Парень ловко вскочил на ноги и бесшумно приблизился к ряду жрецов. Склонил голову перед Еловитом и, подойдя к Любру, жестами предложил ему уступить место.

– Да! Да! – загудела толпа. Затея усложнить воеводе задачу пришлась зрителям по душе.

Фролаф встревоженно глядел на Свенельда. Воевода стоял неподвижно, никак не отвечая на творившиеся вокруг непонятности. Любр вышел из ряда, шутник зянял его место. Парень приложил палец к губам, призывая людей к молчанию.

– Священные мужи готовы, воевода Свенельд, – провозгласил Замята. – Позволь подвести тебя к ним?

– Справлюсь сам, – глухо ответил воевода и направился к ряду жрецов.

Ступал Свенельд спокойно, но явно не так уверенно, как он ходил с открытыми глазами, и даже споткнулся раз, вызвав в толпе удивлённый и взволнованный ропот. Он подошёл к жрецам, замер напротив первого, ничего не сказал, сделал шаг ко второму. Не проронив ни слова, он недолго постоял напротив каждого. Незнакомец, заменивший Любра, был предпоследним. Когда Свенельд миновал его, парень скорчил забавную рожицу: вытаращил глаза, почесал темя, взлохматив волосы.