Анна Вислоух – Зорка Венера (страница 3)

Выпили, но не коньяка, а белорусской водки. И пели. Кира запомнила очень красивую песню: «Зорка Венера ўзышла над зямлёю, светлыя згадкі з сабой прывяла. Помніш, калі я спаткаўся з табою, зорка Венера ўзышла». Она тогда не всё поняла, песня была на белорусском, но тётя Зоя ей пересказала смысл. Двое влюблённых расстаются, но он просит её смотреть на звезду Венеру и вспоминать его. И он будет в это же время смотреть и вспоминать её. Почему-то эта история Кире запомнилась и очень понравилась. Романтичная, наверное, поэтому.

В Польше, в Кракове, они с бабушкой были в музее Шиндлера, в Освенциме – в музее нацистского лагеря Аушвиц-Биркенау.

Но что происходило сейчас, она хоть убейте не понимала. Да, они привыкли к такой спокойной комфортной жизни. Ну так что здесь плохого? Не за это разве боролись те, кто…

Нет, она, конечно, очень хочет понять. Но никак не может взять в толк: ну почему на этой прекрасной планете нельзя всем просто жить, работать, растить детей, ездить друг к другу в гости! Почему нужно убивать друг друга? Чего же вам, люди, не хватает?! Эти вопросы она задавала уже несколько лет назад, когда они с бабушкой были приглашены на образовательный семинар в музей лагеря смерти Аушвиц в польском городе Освенциме.

Вернее, пригласили бабушку как журналиста областной воронежской газеты «Коммуна», а Киру та взяла с собой. И уж точно она никогда не забудет, как они побывали в архиве музея. Уже после того, как прошли по его территории, как послушали всё, что рассказывала пани Мария, бывшая учительница, прекрасно владевшая русским. Как её правильно назвать? Гид, экскурсовод? Но сотрудники музея несколько раз повторили, что этот путь по лагерям – не экскурсия, это слово сюда не просто не подходит, оно кощунственно. Это именно Путь. Кира так про себя и назвала это путешествие во времени.

Бабушка договорилась с архивистами Аушвица, что придёт в архив ещё раз, ей нужны были какие-то документы. Их пообещали найти. Анна Петровна до пенсии работала в областных и федеральных газетах и скрупулёзно собирала все сведения о преступлениях нацистов. На вопросы Киры отвечала туманно: книгу хотела написать.

Архив размещался в одном из бывших блоков лагеря, которые выглядели как и в годы Второй мировой. И показывали теперь эти, на первый взгляд, вполне обычные здания из красного кирпича и то, что было внутри, группам изо всех стран мира. Из России их, правда, было не очень много, а немцы, израильтяне везли сюда своих детей целыми автобусами. Кира видела несколько таких групп.

Вообще они часто слышали немецкую речь, когда шли по улицам лагеря. И в связке с лагерным антуражем этот резкий, на генетическом уровне нелюбимый язык производил жуткое впечатление: будто время остановилось или вернулось назад. Кира поразилась мужеству, с которым немцы приезжают в Аушвиц-Биркенау, самый большой нацистский лагерь Европы. Они возвращаются сюда снова и снова, приезжают с детьми и внуками… Что ими движет, ради чего они тут? Чувство вины, желание рассказать всем об этом, чтобы знали, чтобы не забывали… И это, видимо, тоже.

Потом их группу привели к памятнику недалеко от места захоронения останков советских военнопленных, с надписями на польском и русском языках: «Памяти советских военнопленных – жертв нацизма. Здесь покоится их прах. Светлая память погибшим». Рассказали, что за могилой ухаживают волонтёры, молодые поляки и немцы.

Когда они с пани Марией подошли к этой могиле, как раз и встретили там юношей и девушек в синих одинаковых куртках. Молодые люди красили ворота ограды. Поздоровались, ребята спросили, откуда группа. «Из России, из города Воронежа, – сказала Кира. – А вы?» «А мы немцы», – ответил один из них. Все молчали. Кира почувствовала, как по лицу текут слёзы, отвернулась.

Кто-то из российской группы произнёс: «Данке, ауфвидерзеен» – и они молча пошли дальше. Долго шли, не произнося ни слова. Потом Анна Петровна сказала: «Ну вот… За могилой советских военнопленных ухаживают представители нации, развязавшей одну из самых страшных войн на планете. Хотелось бы думать, что эти ребята новую войну не начнут…»

Кира ещё раз оглянулась. Белокурый долговязый паренёк помахал ей рукой. «У, фашист недобитый» – недобро подумала Кира и передёрнула плечами, показывая всё своё отношение к этим правнукам врагов.

А на следующий день они приняли участие в Марше живых. Как объяснили Кире, назвали его так по ассоциации с «маршем смерти», в который в январе перед освобождением лагеря эсэсовцы погнали измождённых людей за шестьдесят километров в свой тыл. Дошли далеко не все… Российская группа шла в общей колонне вдоль железнодорожной рампы в Биркенау.

Рядом с ними бодро вышагивали довольно пожилые женщины, о чём-то переговаривались на английском. «Where are you from?» – вдруг повернулась к Кире одна из них. Та слегка растерялась, но быстро сориентировалась: «We are from Russia». – «Oh, wonderful! And we are from America, California». Кира вежливо ей улыбнулась, хотела спросить, почему она здесь, но шустрая старушка уже догоняла свою группу.

И тут она снова увидела вчерашнего белокурого немца. Он был всё в той же синей куртке, которую выдавали волонтёрам, помогал катить коляску с каким-то пожилым мужчиной. Кира отвернулась, но паренёк окликнул её: «Стрррастуйте!» Произнёс приветствие по-русски, довольно чисто, с раскатистым «р». «Привет!» – буркнула Кира. «И ауфвидерзеен», – добавила про себя.

Но паренёк остановился, протянул руку. «Фот, я хотель подарит. Тебье. Вам…» Кира посмотрела, что он ей протягивал. Что это? Какой-то кусочек стекла, но не острый, будто оплавленный… «Перите. Это мы нашель там, кде всорвали крематориум, зондеркоммандо, фосстание… На памьят».

Кира машинально взяла желтоватый осколок. «Ты говоришь по-русски?» – «Йа. Да. Немношк. Но я буду училь!» Паренёк махнул ей рукой и покатил коляску дальше, в сторону мемориала, где должно было состояться торжественное мероприятие. Кира хотела спросить, как его зовут, но не успела.

Больше она мальчишку не встретила. Десять тысяч человек со всего мира собрались, шутка ли. Стёклышко, завернув в платок, положила в сумку. Да, на память. Если исчезнет наша память… Не хотелось бы даже думать, что тогда будет.

Разве она этого не понимает?! Но почему тогда все вокруг словно отстранились от неё? Словно они видят что-то такое, что проходит мимо неё. Машка, лучшая подруга, видит, а Кира нет. Упрямство и желание во что бы то ни стало настоять на своём – мама всегда за это её и упрекала.

Да если бы она была не права, разве бы так упиралась? Нет, конечно! Только ведь она права, права! Отмотать бы всё назад, как киноплёнку… Или заснуть, а проснуться – и нет никакой СВО, все живут мирно и счастливо. Эх…

Кира вяло дожевала показавшуюся безвкусной курицу. Вернулась в свою комнату, подошла к книжному шкафу. Стёклышко лежало в коробке со всякими милыми сердцу вещичками: значками, маленькими сувенирами, привезёнными из поездок, заколками и колечками. Кира покопалась в коробке, нашла стёклышко. Оно тускло блеснуло в свете лампы.

Память… Но ведь это было так давно! Какое мы сегодня ко всему этому имеем отношение! У нас что, в соседней, когда-то братской республике снова нацизм возродился?! Нет, этого просто не может быть. Кира бросила стёклышко в коробку и закрыла её.

***

Кира недолго уговаривала отчима отвезти их в ближайший «Макдональдс», располагавшийся в ТРЦ «Московский проспект», – «прощаться». Степан, простой водитель-дальнобойщик, появился в их семье не так давно и изо всех сил старался понравиться падчерице. Она вежливо улыбалась в ответ на его шуточки, грубоватые, но не злые, на сближение не шла, держалась вежливо, но отстранённо. Кира мечтала только об одном: поступить в мединститут в Москве и уехать из дома, начать самостоятельную жизнь.

Но баллов в Московский медицинский ей не хватило, пришлось срочно перебрасывать документы в свой областной, и то еле-еле прошла. Поэтому она старалась как можно меньше бывать дома, пропадала на студенческих тусовках вместе с Артёмом и Машей.

Артём, скорее всего, понимал, что Кира влюблена в него по уши. Никак не получалось у неё это скрыть, как ни пыталась. Но он не делал никаких встречных шагов, подчёркнуто дружелюбно относился и к ней, и к её подруге Маше. Ага, типа друзья. Кира страдала, плакала Машке в жилетку, та утешала, говорила что-то о том, что Артём просто смазливый мальчишка, а по сути – так, пустышка, нарцисс.

Ленка вон с ним в одном классе училась, рассказывала, что в голове у него одни тусовки и игрушки, с ним и поговорить-то не о чем! Зубрилка и подлиза к тому же, а эту свою золотую медаль… Кира передёргивала плечами и закрывала руками уши: ничего не хочу слышать! На него все наговаривают, а Ленка первая, она в Артёма ещё в школе втрескалась! Противно слушать!

Кира вернулась домой уже далеко за полночь. Конечно, дядя Степан не отказал любимой падчерице и её друзьям в этой поездке. Ну, чем бы дитя ни тешилось… Ребята устроили «Макдональдсу» торжественные проводы, больше, правда, смеялись, чем действительно грустили. Но были и такие, что откровенно жалели эту фастфудную забегаловку, а некоторые девчонки даже всплакнули. Нет, ну это уж слишком, решила Кира.