Анна Ветлугина – Свидетели Чистилища (страница 42)
Я увидел языческую деревню сверху, как будто она ненастоящая, как будто выстроена на нашем с Жоркой письменном столе в родительской квартирке в Барнауле. При этом пластилиновые жители двигались меж пластилиновых домиков, словно герои в кукольном мультике. Вот одна из фигурок с крохотными пучками белых ниток на макушке подошла к клеткам в центре поселка, постояла, помолчала, а затем тонким голоском пропищала: «А ведь я предупреждать – с вооруженным обязательно случится тот вариант, где есть война!»
Потом деревню заслонила мордочка невесть откуда наплывшего медвежонка Винни-Пуха: «Ты, болезный, не хуже моего складывать два и два умеешь! Они слышат выстрелы, они видят человека с огнестрельным оружием, они видят Фенрира с огнестрельной раной – для них все очевидно, и реакция стопудово будет не такой терпимой. Вкуриваешь?»
Его отодвинула в сторону Мара: «В монастыре найди Мамми, она поможет!»
Я вздрогнул и проснулся.
Как я вообще умудрился задремать в таком положении?! Меня же сейчас будут казнить! И почему я такой вялый, почему еле шевелюсь, почему все плывет, как после стакана грибного самогона, который я на дух не переношу? Неужели удар по голове оказался сильнее, чем я думал? Сотрясение у меня, что ли?
Ах, да, водичка из кувшина. То-то она показалась мне странной на вкус… Вероятно, подмешали в питье какое-нибудь успокоительное в лошадиной дозе, чтобы не сильно брыкался, когда поведут в последний путь.
А. Нет. Не поведут. Я уже на месте.
Проморгавшись, я разглядел то, чего не увидел в полумраке и спросонья. Я находился на дне продолговатой ямы, стенки которой были обшиты плотно подогнанными досками. Глубина – пара метров, длина аналогичная. Не ящик, не колодец – скорее, по форме на могилу похоже. Свет факелов попадал сюда через мелкую металлическую решетку, которая, словно крышка кастрюлю, накрывала сверху мое последнее прибежище. Выбраться отсюда – раз плюнуть. Если бы не слабость после транквилизаторов. И если бы не связанные за спиной руки. А связаны они были грамотно – не только в районе запястий, но и в локтях.
Итак, меня перенесли, пока я спал, стянули с меня резиновый костюм, связали и кинули сюда. К слову, обещали бросить в яму с крысами – и где же крысы? Я повозился, перекатился с одного бока на другой. Нижняя часть досок немилосердно воняла тухлятиной и была покрыта въевшимися бурыми пятнами, о происхождении которых мне ничего не хотелось знать. Впрочем, я и так догадывался. Не волкам язычники скармливали похищенных, ох, не волкам. Те страшные шерстяные монстры с бо́льшим удовольствием, вон, стеблями борщевиков питаются. А в жертвоприношениях другой серый народец участие принимает. Самое действенное.
О том, чтобы подняться на ноги, я даже не задумывался: меня мутило, решетка над головой кружилась на манер вентилятора – и это в лежачем положении. Оставалось ждать, приходить в себя и вслушиваться в то, что творится наверху. А оттуда доносились голоса: два-три мужских фоном бубнили что-то похожее на молитву на смеси, видимо, древнегерманского и древнескандинавских наречий; еще двое приглушенно беседовали в непосредственной близости от ямы.
– …вызывает мой беспокойство. – Похоже, это Урсула. Вряд ли у них есть сразу несколько женщин с акцентом. Хотя как знать. – Симеон никогда не позволял себе исчезать без предупреждения.
– Мне не хотелось бы думать о плохом, сестра, но я уже готов поверить, что
– О, нет, Раптор!
– Тише, сестра, тише! Просто подождем. Если до рассвета не объявится, начнем прочесывать местность.
– Не лучше ли отложить казнь и посвящение? Мы не можем не согласовать это с верховный жрец.
– Можем! – возразил мужчина рокочущим басом и тут же вновь понизил голос до шепота. – Ты прекрасно знаешь, что верховный он лишь номинально. И если вдруг случилось страшное… если это произошло, ты и сама понимаешь, кто станет следующим верховным.
– Да, Раптор, ты прав… Но я еще беспокоиться за Зиг! Какой удар по его seelische Verfassung[10]! – Видимо, от волнения акцент усилился, а временами немецкая колдунья и вовсе переходила на родную речь. – Пускать крыс на мертвый тело – es ist so praktisch[11], однако тут живой тело… Симеон бы не одобрил! Verstehst du[12]?
– Уверен, Симеон тоже проголосовал бы за казнь. Если сегодня простить быдлу убийство мохнатого брата – завтра это быдло нас сметет!
– Я не сказать «простить»! Я сказать, что Зиг слишком мал…
– Все, довольно! Пора начинать!
Все это время я с тоской пялился на решетку и даже умудрился разглядеть при недостатке освещенности, что она двойная: между первым и вторым слоем ячеек было пространство шириной в две ладони. Интересно, зачем? Хотя нет, неинтересно! Совсем!
– Эй! – хрипнул я; в горле пересохло, и голос мой был настолько слаб, что наверху меня, разумеется, не услышали.
А потом и пытаться уже стало бесполезно: помещение постепенно заполнялось людьми, люди что-то пели – тревожное, заунывное. Зарокотал бас, вещающий о юном Зигфриде и предстоящем ему испытании… На долю секунды над решеткой показалось перепуганное лицо ребенка – того самого мальчишки, которого назначили палачом.
– Крути ручку, Зиг! – повелел тот, кого Урсула назвала Раптором. – Крути ручку!
Толпа взревела, когда узкое пространство между двумя слоями решетки стало заполняться подвижными серыми тушками. О, это были не обычные пасюки! Жирные монструозные твари, раза в три крупнее тех, какими питались Свидетели Чистилища, обладали еще и торчащими наружу зубами – и это были отнюдь не резцы, а самые настоящие клыки! Розовые лапки проваливались в ячейки нижней решетки, и я видел острые коготки так близко и так крупно, будто и не было разделяющих нас двух метров.
Меня затрясло. Я принялся извиваться, надеясь ослабить веревки, но не тут-то было. Сейчас голодные твари посыплются в яму – и все… У меня нет даже клетчатого шарфика, по которому можно будет опознать мои обглоданные кости!
– Погодите! – завопил я со всей дури. – Постойте! Дайте мне поговорить с Мамми! Позовите Мамми!
Раза с шестого меня, кажется, услышали. Прекратившийся скрип возвестил о том, что Зиг перестал вращать рукоять – может, ему приказали, а может, сам процесс запуска крыс в пространство между решетками был завершен. Сквозь истеричный писк тварей, почуявших свежее мясо, то есть меня, донесся голос немки:
– Кто сказать тебе это имя? Зачем тебе Мамми?
Я приободрился:
– А вы позовите ее – тогда скажу! Можете вы исполнить последнее желание приговоренного?
Видимо, они о чем-то совещались, потому что ответила мне Урсула далеко не сразу:
– Мамми – так самые близкие здесь зовут меня. Что ты хотел говорить?
– Вы лжете! – потерянно пробормотал я. Если Урсула и есть Мамми, тогда наводка Мары мне ничем не поможет. Последняя надежда, что некий мифический персонаж спасет меня в самый критический момент, угасала и рассыпа́лась пеплом.
– Кто назвал тебе это имя? – требовательно спрашивала ненавистная ведьма.
– Мара… – шепнул я, впадая в какое-то отрешенно-полуобморочное состояние – не от ужаса, но от безысходности.
– Кто?!
– Мара! – выплюнул я туда, вверх, в невидимые лица, которые сговорились меня сгубить прямо здесь и сейчас. – Мария, дочь старообрядца Матвея.
В крохотном промежутке между мельтешащими крысиными телами мелькнули седые локоны, наполненные любопытством глаза.
– Девочка, что всегда спать в храме? Она хотела что-то передать мне, чужак?
Я молчал, отвернувшись к стенке.
– Что она сказала, чтобы ты передать мне?
Я вновь смолчал. Надеюсь, когда смотришь на вонючее бурое пятно, а не в лицо смерти, которое нынче приняло вид десятков омерзительных клыкастых мордочек, умирать не так страшно. Малодушно, не по-геройски, но не так страшно. И кто потом меня осудит?
– Довольно! – Это снова Раптор надрывается на радость толпе язычников. – Опускай, Зигфрид! Опускай, будущий Сын Одина!
Послышался лязг. Решетка надо мной пришла в движение.
Она могла только лежать и стонать, лежать и стонать.
И думать о том, что могла бы канючить внизу, на дне страшной ямы, а в итоге приходит в себя наверху, на каменном бортике.
Хотелось ликовать, торжествовать, кричать от радости во все горло! Но пока получалось только лежать и стонать.
Наконец Мара сумела поднять голову и оглядеться. С трех сторон был непроницаемый мрак. Стены? Своды пещеры? Возможно.
С четвертой стороны мерещился намек на слабый свет. Луна? Значит, там выход?
Девушка встала сначала на четвереньки, затем, пошатываясь, утвердилась на ногах, ухватилась рукой за невидимую опору. Вот так, вдоль стеночки, потихонечку. Не хватало еще упасть и сломать ногу, когда до свободы – десяток шагов.
Чем ближе к выходу – тем заметнее свет, тем полнее звуки: шелест ветра, далекий вой волка-мутанта, быстрый шепот…
Мара замерла, напрягая слух.
– …через три часа сменятся, так что мои люди будут стоять на всех ключевых постах.
– Ох, не нравится мне эта затея с переносом даты!
– Ты пойми, они сейчас деморализованы. Червячки с крысоедами, сами о том не догадываясь, шибко нам подсобили, устраивая диверсию за диверсией. Босс буквально разрывается, не знает, за что хвататься. А тут еще о Дне города слухи приползли… Так что очень удачный момент.