Анна Ветлугина – Свидетели Чистилища (страница 21)

Я поежился. Каких еще патологий? Он думает, что мы тоже мутировали, только не так заметно, как вьюнки и волки?

Оскар обернулся ко мне.

– Вернемся к микроорганизмам, Кир. Не к тем, что могут находиться в тебе. А к тем, которые гуляют там, – он вяло махнул рукой, имея в виду, похоже, пространство снаружи, – к коварным невидимым микробам и вирионам, которые до сих пор живут, меняются, обретают необъяснимые свойства и полезные качества.

– Полезные?! – поперхнулся я глотком кофе.

– Чему ты удивляешься? Первые антибиотики были созданы на основе метаболита пеницилла – плесневого гриба. Сыры с благородной плесенью считались до войны деликатесом. Дрожжи, которые используются при выпечке хлеба, это тоже вообще-то одноклеточные грибы. Я могу перечислять бесконечно: мы каждый день в быту пользовались и пользуемся целой кучей микроорганизмов, которые делали и делают нашу жизнь лучше. И все это является предметом интереса науки микробиология. В моем исследовательском центре до войны было много бактериологов, вирусологов и… микологов. Сейчас, после смерти Миши, не осталось ни одного. Кроме твоего брата.

– Но Жорка не вирусолог! Просто понимает в этом, может быть, побольше других.

– И на здоровье! – пожал плечами Босс. – В данный момент меня как раз больше интересуют не вирусы, а грибки и плесень. Радиация воздействовала не только на гены высших животных и растений, переживших Катастрофу и мутировавших в другие, по сути, виды, но и на геном микроорганизмов. Знаешь, что такое геном? Это совокупность наследственного материала, заключенного в одной-единственной клетке. Мы можем представить, что произойдет с человеком, если в его организм попадет обычная столбнячная палочка. Но каковы будут последствия, если геном столбнячной палочки двадцать лет назад подвергся мутации? И продолжал мутировать эти два десятилетия? Как отреагирует организм зараженного столбняком, будет ли болезнь протекать так же, как раньше? Или теперь симптомы и исход будут совсем другими? Или нынешний вид человеческих существ вообще не заметит изменившегося возбудителя?

– Нынешний вид? – не удержавшись, переспросил я. – Существ? Люди, по-вашему, так сильно изменились, что уже не достойны называться homo sapiens?

– Некоторые даже мыслящей колбасой называться не достойны, – улыбнулся Оскар, явно вспомнив наш вчерашний разговор.

А ведь точно! Он еще вчера подводил меня к этому, интересовался, кто, по моему мнению, придет на смену человеку. И тут меня словно ошпарило!

– Погодите-ка, Оскар! Полчаса назад мне ваша Елена дала выпить какой-то сироп… Вы же не хотите сказать, что там была столбнячная палочка или что-то типа этого? Вы же не подсадили в мой организм какие-нибудь микробы или вирусы, чтобы понаблюдать, как эти мутанты будут расправляться со мной?

Босс прошелся по комнате – от стены к двери, от двери обратно к стене, в молчании и глубокой задумчивости, и все это выглядело так подозрительно, что мне снова захотелось зарядить лысому в жбан. «Не бей, – говорил мне Жорка, – после твоих ударов люди не поднимаются. Просто толкай!» Но сейчас я, пожалуй, не стал бы размениваться, не ограничился бы полумерами. Я уже, угрожающе сопя, полез из-за стола, как вдруг Босс снова заговорил:

– Подсадили?.. – Он потер кончик носа. – Да, Кир, ты прав… – Увидел мое движение. – А ну сел быстро! – От его задумчивости и благодушия не осталось следа, глаза льдисто блеснули, и я плюхнулся обратно на стул, впечатленный его тоном, напором и уверенностью в безнаказанности. – Ты что ж думаешь, мне больше заняться нечем, кроме как сделать тебя уродом или в могилу свести? Не разочаровывай меня, разочарованный я груб. Умей делать выводы из услышанного, Кир! Я только что сказал, что при отсутствии патологий вы с братом можете считаться нашим генофондом. Такими харчами не разбрасываются! Вполне возможно, вы – наше будущее. Не ты конкретно, конечно же, но при благоприятном стечении обстоятельств твои дети и внуки заселят… Впрочем, об этом еще рано говорить. – Он шумно втянул носом воздух, медленно выдохнул. – Что касается микроорганизмов, которые были тобой употреблены вместе с «каким-то сиропом»… Скажи, тебе ведь знакомо вот это?

Босс вынул из внутреннего кармана жестяную коробочку из-под монпансье, откинул крышечку. В нос долбанул запах лакрицы – ну да, те самые пастилки.

– Меня такими Мара угощала, – нехотя, все еще злясь, ответил я.

– Знаю. Состав у пастилок и «сиропа» практически идентичен. В основе – местный плесневый грибок, который выводит радионуклиды похлеще «Ферроцина», «Индралина» и прочих протекторов вместе взятых. Мара сказала, будто ты вчера жаловался, что долго прождал ее снаружи, под открытым небом. Надо было тебя почистить и защитить от нового заражения.

– Вы так добры ко всем, о ком вам рассказывает Мара?

– Отнюдь. Только к тем, кто мне нужен.

– А! – Я презрительно скривился. – Я ж не местный! Наверное, очень интересно посмотреть, что произойдет с моим организмом, когда его накачают местным плесневым грибком, да? На тутошних вы уже свое средство испытали, но испытания будут… как это правильно называется?.. не законченными, если средство не проверить еще и на чужаках, чей иммунитет формировался совсем в других условиях – сперва в Барнауле, затем в бункере. Так?

– Не забывайся! – с угрозой в голосе прервал меня Оскар. Но меня уже понесло:

– А те серые – они сами мутировали после Катастрофы? Или это какой-нибудь мутировавший вирус постарался? Или как раз ваши плесневые грибы?

– Какие серые? – озадачился Босс.

– Которые за вашими машинами гнались!

Он вытаращился, побагровел, запыхтел и, наконец, гаркнул в сторону двери:

– Илья!!! Какая б… Кто допустил утечку информации?!

– Эй, ну чего вы так возбудились? Я сам это видел, собственными глазами. Ваш Илья тут совершенно ни при чем.

Илья, успевший появиться на пороге, тут же ретировался. Молчание в кабинете затянулось. Режим тролля как включился – так и выключился, я снова съежился, буквально физически ощущая на себе давление этого человека.

– Ты же очень любишь брата? – внезапно спросил Оскар.

Вопрос явно с подвохом. На что ему сдались мои чувства, какая разница, кого я вообще люблю? Не дождавшись ответа, Босс покивал:

– Ну, иначе и быть не может. Не любил бы – не стал бы с таким упорством искать, привлекая к поискам всех доступных и даже недоступных персонажей. Важнее другое – любит ли тебя брат.

– А вам это зачем?

– От этого зависит, сумеешь ли ты его убедить.

– В чем? – не понял я.

– Завершить работу над препаратом, разумеется, – пожал плечами Босс. – Сироп и пастилки – промежуточный этап. То есть сами по себе они – готовый продукт, но с ограниченным сроком действия. День-другой – и микроорганизмы умирают, пастилки становятся бесполезным лакомством, их в дальнюю дорогу с собой в кармане не возьмешь. Необходимо добиться устойчивости колоний.

– Вы знаете, мне кажется, занятие наукой – это единственное, в чем брата убеждать не нужно. Вам достаточно было только намекнуть – и он сам явился бы к вам, горя желанием совершить какой-нибудь прорыв в исследованиях.

Оскар помолчал, покивал раздумчиво, затем со звоном поставил чашечку на блюдце.

– Возможно, так и было неделю назад. Но теперь все изменилось.

Глава седьмая

Урсула впервые попала в Россию еще студенткой, в середине нулевых. Она собиралась сравнить древнегерманские языческие верования, которые были темой ее бакалаврской работы, с верованиями древнеславянскими. Такое исследование могло бы потянуть на полноценный магистерский проект.

В тусовке историков она познакомилась с русским байкером, который рассказал ей про гуслицкие села. По его словам, там, совсем недалеко от Москвы, сохранились настоящие древние обряды. До сих пор на Ивана Купалу наряжали березы в разноцветные тряпочки, ходили с чудными песнями, как-то по-особому молились. Приехав, Урсула обнаружила старообрядчество, причем необычное. Когда-то польские пушкари помогли Ивану Грозному со взятием Новгорода, и царь наградил их землей к западу от Москвы. Ляхи успели жениться на местных, принять православие, вот только монастырь, вокруг которого они поселились, попал в немилость, землю отняли, и они оказались везде чужими. В Польше их не ждали, а на Руси относились с подозрением, как к бывшим латинянам.

Ляхи бежали на восток, нашли болотистое место близ Шатуры. Осели там, пытались выжать урожай из хилой почвы, но не хватало. Грабили на дорогах и просили прощения у Девы Марии, рисуя иконы с Богородицей и разбойником.

Из-за обособленности и получился такой вариант старообрядчества с польскими языческими корнями. Это очень заинтересовало Урсулу, и она стала ездить по селам и собирать информацию, хотя жители неохотно входили в контакт. Зато все окрестные байкеры обожали ее: молодая симпатичная немка, помешанная на мифологии, от мотоциклов не шарахается, а даже наоборот – рассекает на чоппере только так, пиво уважает, нос от простого люда не воротит – короче говоря, своя в доску! К тому же она подобрала в лесу волчонка и приручила его. Смешной лопоухий Вольф ходил за ней, как домашняя собака. А что такое волк для байкера – объяснять не нужно.

Урсула «отстрелялась» с университетом – благо в Германии не требовалось защищать свою магистерскую работу, как дипломную в России. Принялась за диссертацию о гуслицких староверах, которую собралась писать в Куровском…