Анна Ветлугина – Склифосовский (страница 42)
С каким же нетерпением Николай Васильевич ждал открытия операционной в новой хирургической клинике! Его детище, созданное под неусыпным руководством, как оно выглядело? Подробное описание приводит профессор Владимир Кованов: «Операционное помещение было изолировано от больничной и учебно-административной части клиники и снабжено различными приспособлениями для асептического производства операций. Операционный стол — металлический. Рядом помещался аппарат для стерилизации инструментов кипячением; здесь же — аппарат Шатерникова для дезинфекции рук. Несколько в стороне от операционного стола находился стеклянный стол для инструментов, мраморная доска для наиболее необходимых во время операции предметов. Далее, у стола стоял стеклянный шкаф для хранения перевязочных средств. Рядом с операционной в аудитории — стерилизационный аппарат, работающий при высоком давлении до 2 атмосфер, и аппарат для стерилизации сухим воздухом. Простерилизованный материал (халаты, простыни, марля, вата) переносили из аппарата к операционному столу. Стены и потолок выкрашены белой масляной краской, пол асфальтирован и выкрашен масляной краской. Вся комната омывалась гидропультом. В операционную были проведены вода и газ».
Слухи о всех этих невиданных новшествах охватили Москву. Интерес подогревало то, что роскошные условия оказались доступны не только богачам. Плата за место составляла 4 рубля 50 копеек в месяц, что не так много. Неимущие и вовсе принимались бесплатно, для этого на пожертвование Павла Григорьевича Шелапутина существовало Благотворительное общество помощи бедным больным. Зато уж отдельная палата стоила целых 75 рублей в месяц.
Девичье поле и раньше-то считалось местом для развлечений, а с появлением новых красивых зданий горожане полюбили его еще больше. Некоторое время и гулянья, и клиники уживались. Но шум и пыль, не способствовавшие хорошему самочувствию больных, вынудили врачей просить о прекращении гуляний и свободное хождение по городку запретили. Правда, произошло это только в 1911 году, уже после смерти Склифосовского. А в 1890-е москвичи и приезжие еще приходили поглазеть на детище нашего героя и его коллег.
Работа в новых удобных корпусах вдохновила Николая Васильевича на новые идеи — от научных открытий до полезных рабочих нововведений, которые не потеряли своей актуальности по сей день.
Время от времени все мы посещаем поликлиники, где на каждого из нас заводят карту. Удивительно, но их появление тоже связано со Склифосовским. Именно он внедряет в больничный быт истории болезней. «Скорбные листы», как их тогда называли, были известны со времен Петра I, особое значение им придавал один из учителей Пирогова Матвей Яковлевич Мудров — он лично собрал и хранил 40 томов таких историй. Одно «но» — в эти «листы» попадали лишь интересные случаи, а рутинные заболевания никем не фиксировались. С подачи Николая Васильевича записи начали делать обо всех пациентах.
Сам он писал подробнейшие отчеты, в которых отражалась вся его хирургическая деятельность. По этим «отчетам», выходившим отдельными томами, можно проследить, как хирургическая клиника постепенно переходила к новым санитарным нормам. Вместе с блестящей речью Николая Васильевича на I съезде Московско-Петербургского медицинского общества[86] в Москве в 1885 году эти документы наконец-то изменили отношение врачей к антисептике и асептике на всей территории Российской империи.
Разумеется, его новаторские устремления поддерживали не все. Например, немалый спор вызвал доклад на заседании Московского хирургического общества о лечении мозговых грыж у детей. До того врожденные опухоли на черепе считались неоперабельными и большинство детей с подобными диагнозами были обречены. Склифосовскому пришлось выдержать сильное противодействие со стороны врачей, привыкших считать эти случаи безнадежными. В прениях после доклада об успешном лечении мозговых грыж он говорил: «Я не берусь предсказывать, насколько предполагаемый мною способ будет иметь применение, но настаиваю на том, что вообще радикальное лечение грыжи будет иметь применение. Здесь надо поступать аналогично с брюшными грыжами, я не могу согласиться, чтобы операция мозговой грыжи была бесполезна». Ему удалось убедить коллег и детей с такими диагнозами начали спасать.
После открытия клинического городка Склифосовский продолжал экспериментировать, находя новые пути и неизведанные области хирургии. Об этом говорят названия статей, опубликованных в московский период: «Оперативное лечение неподвижности нижней челюсти» («Врач», 1881), «Случай аневризмы внутренней сонной артерии» («Летопись Хирургического общества», 1882), «Бьющееся выпячивание[87] глаза» («Врач», 1882), «О случае иссечения плотной опухоли черепа» («Летопись Хирургического общества», 1883), «Интересный случай фибромы» («Медицинский вестник», 1888).
Одно из писем Н. В. Склифосовского дочери О. Н. Склифосовской-Яковлевой.
Клиническим городком он, несомненно, гордился и даже очень, причем в этой гордости совсем не читалось ничего личного. Николай Васильевич несказанно радовался еще одному достижению своей страны. Патриотические чувства ему были свойственны и проявлялись они порой весьма активно. К примеру, на Международном конгрессе врачей в Копенгагене в 1884 году наш герой отстаивал, что приоритет на авторство нового способа ампутации стопы принадлежит доктору медицины, преподавателю медицинского факультета Казанского университета Владимиру Дмитриевичу Владимирову (1838–1903), а вовсе не хирургу из Германии Йоханну Микулич-Радецкому (1850–1905). Международный конгресс признал претензии Склифосовского обоснованными.
Ольга Склифосовская-Яковлева отмечает, что «летом дедушка ездил за границу каждый год на четыре-пять недель, чтобы „учиться“ как он нам говорил, и чтобы показать, что мы русские не только идем наравне, а даже опередили кое в чем запад».
Зарубежные коллеги знали и ценили нашего героя еще с 1860-х годов, когда он в роли странствующего подмастерья объехал все ведущие клиники Европы. Он отличался самостоятельностью мышления уже в те времена, а к моменту работы в клиническом городке его интуитивные прозрения просто поражают. Одно из таких прозрений заключено в работе «Иссечение опухоли печени», опубликованной в журнале «Врач» в 1890 году. В ней Николай Васильевич описывает случай удаления им опухоли брюшной полости «с голову человека». Современная ему диагностика, опиравшаяся только на органы чувств врача, не позволяла определить, из какого органа опухоль исходит и можно ли ее удалить. Склифосовский решается на операцию, удаляет опухоль печени, и после заживления раны пациентка «выписана из клиники вполне здоровой». Интересное начинается далее. Опухоль отправили на гистологическое исследование, и ведущий патологоанатом того времени Иван Федорович Клейн, который стажировался у Рудольфа Вирхова и чьи диагнозы были безапелляционно авторитетны, дал заключение — фибромиома, доброкачественная опухоль из соединительной ткани. Однако в названии своей статьи Склифосовский уверенно пишет совсем другой диагноз. Судя по всему, он самостоятельно изучил микроскопическое строение опухоли, хотя мог просто довериться лучшему патологу Москвы тех лет, и, основываясь на своем опыте и профессиональной подготовке, сделал собственное заключение о природе новообразования. За давностью лет невозможно установить истину, но выжившая женщина в любом случае перевешивает чашу весов в этом научном споре между жизнью и смертью.
Можно только представить, с каким восторгом Николай Васильевич представлял клинический городок на XII Международном конгрессе врачей, состоявшемся в 1897 году в Москве. Коллеги из разных стран высоко оценили достижение москвичей. Ничего подобного в Европе тогда еще не существовало. Это было первое в истории медицинское учреждение лечебно-учебно-научного характера, организованное столь продуманно и с таким размахом. Именно тогда, в интервью одной из санкт-петербургских газет, легендарный Рудольф Вирхов произнес свою знаменательную фразу: «Мы многому научились у русских!»
Глава шестнадцатая. Антоша Чехонте и другие ученики
Хороший мастер — не обязательно хороший учитель. Встречаются великие ученые, считающие педагогическую деятельность рутиной. Бывают интроверты, которые хотели бы преподавать, но им тяжело выступать перед аудиторией. И также — увы — нередок случай, когда на преподавательскую работу уходят те, кто не смог полностью реализоваться в своей профессии. Есть даже поговорка «кто не умеет — тот учит».
Склифосовский при своем блестящем мастерстве и активной научной деятельности достиг многого и в педагогике. По словам Владимира Кованова, «он оставил неизгладимый след не только в развитии медицинской науки, но также в подготовке врачебных и научных кадров. Память о нем, как об одном из лучших педагогов долго хранилась среди его многочисленных учеников».
Надо отметить, что свой педагогический дар Николай Васильевич ценил и развивал осознанно и вовсе не из-за каких-то личных амбиций. Желание стать гуру для восторженных почитателей было ему глубоко чуждо. Он считал необходимым участвовать в подготовке качественных врачебных кадров. В одной из лекций, посвященной своему учителю профессору Василию Басову, Склифосовский акцентирует внимание на его роли в обучении медиков: «34 года отдал научной и преподавательской деятельности Московского университета. 34 поколения студентов прошло через его аудиторию».