Анна Ветлугина – Кащенко (страница 44)
при сохранении тесной связи с общим делом народного здравоохранения, с общими врачебно-санитарными организациями, психиатрическим учреждениям, как центральным, так и местным, должна быть предоставлена широкая самостоятельность в сфере управления и ведения психиатрической части.
Первый пункт означал жесткую централизацию психиатрической помощи и отказ от земских принципов самоуправления. Во втором реализовалась уже упоминавшаяся идея Петра Петровича о ликвидации психиатрической службы в армии. Только спустя годы стала ясна неправильность этого решения.
28 мая 1918 года при Совете врачебных коллегий образовалась Центральная невропсихиатрическая комиссия, председателем которой стал Кащенко. С этого дня начинается высший этап его карьеры в качестве первого в истории руководителя советской психиатрии и неврологии. 10 июля того же года была принята первая Конституция РСФСР, в которой предусматривалось образование Народного комиссариата здравоохранения. Первым наркомом здравоохранения стал знакомый Петра Петровича еще по нижегородскому периоду Н. А. Семашко.
20 июля 1918 года наш герой покидает Сиворицкую больницу и переезжает с семьей в Москву. На плечи 59-летнего Петра Петровича легла ответственность за состояние психиатрической службы в стране, изможденной непрекращающейся войной. Ему предстояло в короткие сроки реорганизовать психиатрическую службу, создать новую систему психиатрической помощи, единую для всей страны. В первую очередь Кащенко вместе с П. В. Ганнушкиным, которого избрали заведующим кафедрой психиатрии Московского университета, начал работу по подготовке новых кадров, ведь после революции страну покинули многие специалисты, в том числе врачи. Советское правительство поддержало эти усилия: для поступающих в вузы был подписан декрет о льготах, согласно которому прием разрешали без полного среднего образования. Студентам тоже старались помочь, насколько это вообще возможно во время войны и разрухи. Для них открывались рабфаки и столовые, им предоставляли общежитие и стипендии, выделяли пайки. Одновременно Петр Петрович собирал сведения о текущем состоянии психиатрической помощи в регионах.
К концу 1918 года невропсихиатрическая подсекция, руководимая Кащенко, приобрела четкую и развернутую структуру, она включала рабочее бюро, организационное, статистическое и эвакуационное отделения, а также совещательную комиссию с несколькими подкомиссиями.
1 августа 1919 года в Москве прошло I Всесоюзное совещание по вопросам психиатрии и неврологии. На совещание прибыли 70 делегатов из 30 губерний страны. Л. А. Прозоров в своем докладе о состоянии психиатрической помощи в стране отметил, что все достигнутые с таким трудом успехи в организации психиатрической помощи были сведены на нет империалистической войной, а затем Гражданской. Многие больницы оказались разрушены, а оставшиеся не функционировали из-за отсутствия медикаментов, топлива, продовольствия, нехватки медицинского персонала. Делегаты совещания ознакомились с психиатрическими учреждениями Москвы, и особое внимание привлекла новая форма помощи душевнобольным вне больниц. Еще до революции город делился на четыре района, в каждом из которых были психиатрические приемы. Кащенко понравилась идея амбулаторной помощи в большом городе, и он на деле решил проверить удачность своего замысла по улучшению психиатрической помощи во всей стране. Новая власть разделила Москву на восемь районов, и каждый из районных врачей вместе с медицинскими сестрами и санитарами отбирал больных с острым состоянием для госпитализации, помогал на дому больным, которые не были госпитализированы, вел учет всех обратившихся больных. С годами институт районных врачей сыграл важную роль в создании системы диспансерных учреждений, которая успешно функционирует и в наши дни.
Все биографы отмечают программный доклад Кащенко, в котором он сформулировал основные положения развития психиатрической помощи. Многие тезисы доклада стали крылатыми. Например уже упоминавшаяся здесь цитата — «охрана здоровья трудящихся есть дело самих трудящихся». Этот тезис даже трансформировался в юмористический лозунг: «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих». На самом деле, никакого цинизма Петр Петрович в эти слова не вкладывал. Он надеялся, что советская власть, широко представленная людьми из народа, сама организует медицинскую помощь, если специалисты подскажут, как это следует сделать. Другой тезис, «от призрения — к лечению», также нуждается в объяснении. Дело не в том, что в дореволюционной России в психиатрических больницах обеспечивали не столько лечение, сколько уход и надзор за больными, а советская власть постулировала коренной перелом в этой ситуации в сторону лечения. Кащенко этим утверждением лишь хотел укрепить престиж психиатрии, чтобы больницы для душевнобольных воспринимались не как богадельни или приюты, а как объекты лечебного воздействия с «жизненной обстановкой в отделениях, с индивидуальным подходом к каждому больному». Как писал М. Я. Греблиовский, «в это выступление Кащенко вложил весь свой организаторский талант и опыт выдающегося организатора в истории отечественной психиатрии. Он донес до советской эпохи благородные черты идеалов революционного прошлого отечественной психиатрии. Более того, он сам был ярким выражением этих идеалов».
Все вышеперечисленное выглядит очень позитивно, но нельзя забывать, что время становления психиатрической помощи в СССР совпало с появлением такого мрачного явления, как карательная психиатрия. Придумал ее не Кащенко и даже вовсе не врач. Идея объявлять неугодных психически больными и запирать в лечебницы пришла в голову председателю ГПУ (Государственное политическое управление при НКВД) Ф. Э. Дзержинскому. Железный Феликс не знал, что делать с эсеркой Марией Спиридоновой. Это была одиозная фигура, в 22 года она совершила показательное убийство губернского советника Г. Н. Луженовского. Почему показательное? Он отличился особой жестокостью при подавлении восстаний 1905 года, да и вообще относился к крестьянам достаточно бесчеловечно. Спиридонову подвергли пыткам, а потом оправдали, решив, что она быстро умрет и так. Однако она выжила, став своего рода символом, прекрасной мученицей революции. Пока она пребывала на каторге, ее рисовали художники, о ней слагали стихи.
Освободил ее Керенский сразу после Февральской революции. Выйдя на свободу, революционерка тут же начала активную политическую работу, фактически возглавив партию левых эсеров. Она ездила с выступлениями по воинским частям и заводам. Казалось бы, с победой революции невзгоды для нее закончились, но она принадлежала к эсерам, а не к большевикам. Последних же она поначалу терпела. «Как нам ни чужды их грубые шаги, — говорила она на I съезде партии левых эсеров 21 ноября 1917 года, — но мы с ними в тесном контакте, потому что за ними идет масса, выведенная из состояния застоя». Однако весной 1918 года она круто изменила свою позицию и подвергла большевистское правительство резкой и, что самое страшное для нее, обоснованной критике. Своим поведением она поставила власть в тупик. Требовалось срочно избавиться от нее, но любые способы убийства не годились — слишком большую известность она имела.
Спасением для властей стало помещение Спиридоновой в Пречистенскую психиатрическую больницу. По приказу Дзержинского больницу окружили сильной охраной — начальник государственной безопасности боялся, что знаменитую революционерку выкрадут ее единомышленники. В итоге весь остаток жизни она провела в тюрьмах и ссылке; после долгих мучений ее все же тихо расстреляли в 1941 году. К тому времени ее смерть уже не представляла опасности для властей, ее известность давно угасла.
Мы рассказываем здесь о печальной судьбе этой женщины не просто так. Именно с нее началась карательная психиатрия в Советском Союзе. Идею Дзержинского о том, что психиатрические учреждения могут служить делу революции, быстро подхватили другие деятели большевистского руководства. В 1926 году ее закрепили в новом Уголовном кодексе, который предписывал применять к совершившим преступления душевнобольным две различные меры: а) принудительное лечение; б) «помещение в лечебное заведение со строгой изоляцией».
Собственно, ничего особенного в этом документе не написано. Вот только на деле в «строгой изоляции» оказывались почти исключительно арестованные за «контрреволюционные преступления». Первое «лечебное» заведение этого типа устроили в бывшем монастыре города Сарова. Тут большевики даже, можно сказать, не нарушили старую русскую традицию — в монастыри и раньше ссылали тех неугодных, кого нельзя было казнить. Конечно же, одного небольшого монастыря для психически опасных «контрреволюционеров» не хватило. В 1935 году появилась больница в Казани, ставшая первой официальной психиатрической тюрьмой. Подобные заведения начали возникать и в других местах. «Пациентов» там содержали под круглосуточным надзором и никуда не выпускали, объясняя такие условия опасностью для окружающих.
Разумеется, буйных душевнобольных изолировали и продолжают изолировать во всех странах, вот только в Советском Союзе эти «лечебницы для опасных помешанных» оказались в ведении не здравоохранения, а НКВД. До смерти Сталина все тюремные психиатрические больницы являлись секретными объектами, где подневольные психиатры «диагностировали» у всех неугодных власти граждан так называемую вялотекущую шизофрению. Именно это «заболевание», не признанное во всех остальных странах мира, с легкой руки профессора А. В. Снежневского выявляли у многих советских диссидентов.