Анна Ветлугина – Кащенко (страница 12)
Процесс шел совершенно открыто, поскольку правительство планировало показать всему населению, к чему приводят революционные идеи. В высоких кругах жила уверенность в том, что народ в своей массе не пойдет за революционерами, и негативная реакция крестьян на «ходебщиков» поддерживала это заблуждение.
Тем удивительнее выглядит оправдательный приговор Вере Засулич, которая совершила покушение на петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, придя к нему на прием и тяжело ранив его двумя выстрелами в живот. Председательствовал на ее процессе известный юрист А. Ф. Кони, который постарался вникнуть в дело. А оно заключалось в том, что за полгода до покушения в июле 1877 года Трепов отдал приказ о сечении розгами политзаключенного А. С. Боголюбова, хотя еще в 1863 году вышел закон о запрете телесных наказаний. Самовольство градоначальника вызвало бурное возмущение общественности, поступок Засулич сочли справедливой карой и встретили ее освобождение ликованием.
Оправданной знаменитая революционерка прожила менее суток: император разгневался, и уже на следующий день решение суда опротестовали. Однако Кони не изменил своего решения даже под страхом опалы, которая не замедлила случиться. Пострадал даже министр юстиции — его сняли «за небрежное ведение дела Засулич». Полиция объявила о поимке революционерки, но та скрылась на конспиративной квартире, а затем бежала в Швейцарию, став романтической легендой не только в России, но и в Европе.
Иван Сергеевич Тургенев был глубоко тронут историей Веры Засулич. Сохранилось его письмо редактору «Вестника Европы» М. М. Стасюлевичу, в котором говорилось: «История с Треповым — новая иллюстрация старой поговорки: „Как аукнется, так и откликнется“». С образом революционерки связывают тургеневское стихотворение в прозе «Порог», оканчивающееся строками:
«Девушка перешагнула порог — и тяжелая завеса упала за нею.
— Дура! — проскрежетал кто-то сзади.
— Святая! — принеслось откуда-то в ответ».
Стихотворение это нельзя назвать спонтанной реакцией писателя на громкую новость. Тема революции волновала Тургенева долго и глубоко. В отличие от Достоевского Тургенев относился с симпатией к революционно настроенным студентам. Его последний, самый крупный роман «Новь», о котором уже говорилось выше, посвящен молодому человеку, «который вступает в тайное народническое общество с целями не вполне ему ясными, но отчетливо благородными и жертвенными».
Несмотря на то что деятельность народников в «Нови» вовсе не предстает в розовом свете, этот роман Тургенева в немалой степени полемизирует с «Бесами» Достоевского, где революционные настроения подаются как народная трагедия и следствие утраты веры. «Бесы» появились несколькими годами раньше (1871–1872) и, возможно, стали одной из мотиваций для создания «Нови». Во всяком случае, Тургенев писал этот роман не просто так, а с целью поддержать молодое поколение. Об этом прямо сказано в его письме Стасюлевичу от 22 декабря 1876 года:
«Молодое поколение было до сих пор представлено в нашей литературе либо как сброд жуликов и мошенников — что, во-первых, несправедливо, — а во-вторых, могло только оскорбить читателей-юношей как клевета и ложь; либо это поколение было, по мере возможности, возведено в идеал, что опять несправедливо — и сверх того, вредно. Я решился выбрать среднюю дорогу — стать ближе к правде; взять молодых людей, большей частью хороших и честных — и показать, что, несмотря на их честность, самое дело их так ложно и не жизненно, что не может не привести их к полному фиаско. Насколько мне это удалось — не мне судить; но вот моя мысль… Во всяком случае, молодые люди не могут сказать, что за изображение их взялся враг; они, напротив, должны чувствовать ту симпатию, которая живет во мне — если не к их целям, то к их личностям. И только таким образом может роман, написанный для них и о них, принести им пользу».
Тургенев не только обращался к молодым людям в своих произведениях, но и встречался с ними. На одной из таких встреч, организованной 18 февраля 1879 года для студентов и преподавателей Московского университета, почти наверняка присутствовал Петр Кащенко.
Почему мы говорим «почти наверняка»? Дело в том, что на этой встрече после выступления профессоров и преподавателей инициативу перехватил студент медицинского факультета Петр Викторов. Он осмелился высказать Тургеневу свои замечания по поводу как раз того самого романа «Новь». Зинаида Михайловна Агеева в своей книге «Доктор Кащенко» цитирует выступление Викторова: «Вы очертили молодежь не такими красками, как следовало. Вероятно, вам бросились в глаза лишь некоторые образцы нового поколения». Такая уверенная позиция заинтересовала Тургенева, и он пригласил дерзкого студента для продолжения беседы в квартиру своего знакомого И. И. Маслова на Пречистенском (Гоголевском) бульваре.
Викторов подробно описывает эту встречу и среди прочего упоминает, что пришел не один, а с приятелем. Фамилия приятеля не указана, но вряд ли это мог быть кто-то, кроме Кащенко. Во-первых, Викторов близко дружил именно с нашим героем, а во-вторых, сам Петр Петрович интересовался в то время народничеством и революционной проблематикой чуть ли не больше, чем своей будущей профессией.
Случайностью для него это, разумеется, не было. Как уже говорилось, революционный дух (а заодно и соответствующие знакомства) он заимел еще с кубанских времен и, конечно же, не изменил стиля жизни и в Москве. Он входил в круг «вольнодумцев», как и его близкие знакомые из числа врачей. Среди них был Сергей Яковлевич Елпатьевский (1854–1933), один из основателей партии народных социалистов, арестованный и сосланный в Сибирь в 1882 году. После революции он стал врачом кремлевской больницы и прославился, в числе прочего, как автор мемуаров о народниках. С Кащенко он дружил в университетские годы, а позже, в 1890-е, они пересекались в Париже, куда Елпатьевский уехал после ссылки.
Другой приятель нашего героя по медицинскому факультету — уже упомянутый Петр Петрович Викторов (1853—?), корреспондент журнала «Земля и воля». За политическую активность его дважды отчисляли из университета и ссылали. В итоге он вместе с Кащенко завершил свое образование в Казанском университете. Помимо сбора материала для неблагонадежного журнала Викторов также организовал одну из читален для студенческого самообразования.
О. В. Лиманкин и А. Г. Чудиновских приводят в своей книге его воспоминание о первой встрече с нашим героем: «Вот в этой-то читальне я и познакомился с П. П. Кащенко… Как сейчас помню, это было под вечер уже осенью, когда мы впервые пожали друг другу руку, причем вошедший молодой человек назвал свою фамилию. Это был совсем еще юноша… неяркий блондин, высокий и стройный, с красивым лицом и прекрасной, горделиво приподнятой головой, обрамленной густой шевелюрой, как орел. Для своих 19–20 лет (а на самом деле ему было 18 лет…) он показался мне достаточно развитым и начитанным и был не чужд научных стремлений. Но, что в особенности мне бросилось в глаза в моем новом знакомом, это та сдержанность и тактичность, с которой он беседовал, что позволяло ему, с одной стороны, не обнаруживать своих незнаний там, где действительно чего-либо не знаешь, с другой стороны, незаметно поучаться от другого, не подавая виду. Эта черта со временем развилась у него в другую родственную ей, благодаря которой, занимая в спорах известную позицию, он давал противнику своей сдержанностью известный простор, а когда тот достаточно сбивался с пути, неожиданно запирал ему выход. Это была своего рода диалектическая стратегия, в которой он сделался впоследствии великим мастером»[14].
Вот таким, в какой-то степени сложившимся человеком Петр Кащенко попал на встречу с Тургеневым. Мы не знаем, какую роль тот сыграл в истории протеста нашего героя, но, вполне вероятно, эта роль была значимой. Артистическая натура Кащенко скорее всего отозвалась на воздействие личности великого писателя. Возможно, именно после общения с Тургеневым наш герой перешел от слов к действию. Вместе с Елпатьевским и Викторовым он собирает средства для политзаключенных, распространяет запрещенную литературу. А после «охотнорядского побоища» начинает пробовать себя в роли оратора на студенческих сходках.
Руководство университета, конечно, заметило подрастающего революционного вожака, но некоторое время его не трогали. Тем временем вокруг будущего психиатра сложился настоящий кружок по революционным интересам. Студенты не только организовывали сходки своими силами, но и встречались с более опытными оппозиционерами, известными народниками Н. А. Морозовым и А. Ф. Михайловым.
Вольная жизнь продолжалась до 5 марта 1879 года, когда в московской гостинице «Мильгрен» обнаружили труп Н. Н. Рейнштейна, фальшивого революционера, состоявшего в Северном союзе русских рабочих, а на деле работавшего полицейским агентом. Убийцы оставили на теле записку: «Николай Васильевич Рейнштейн, изменник, шпион, осужден и казнен русскими социалистами-революционерами. Смерть иудам-предателям!» Полиция бросилась арестовывать всех, кто казался неблагонадежным. Разумеется, в их число попал и наш герой, хотя ему удалось к этому моменту избавиться от запрещенной литературы и прочего компромата. Единственным подозрительным предметом в его личных вещах оказались портреты Чернышевского и Пугачева.