Анна Томченко – После брака. Не предают любя (страница 34)

– Потому что это мой сын. Потому что я считаю, что лучше меня его никто не воспитает. Потому что я считаю, что у ребёнка должна быть полная семья.

– У тебя все кому-то чего-то должны. Но при этом ты никогда не говоришь о большем.

Я не хотела вывести его на откровения. Мне не нужны были никакие признания. Я просто пыталась понять его логику.

“Мне нужно, мне надо” – но ничего более.

Ворошилов сузил глаза, впиваясь в меня взглядом. Покачал головой.

– А ты что хочешь услышать?

– Не знаю. – Отступила назад, выдернула волосы из-под капюшона. – Может быть что-то помимо необходимости, какого-то долга, нужности. Мне кажется, ребёнок – это немножко не тот момент, когда надо давить на то, что здесь имеет место благородство, правильность, какая-то мораль.

– А на что ты хочешь, чтобы я давил?

– Я не хочу, чтобы ты ни на что не давил. – Честно произнесла и всмотрелась в тёмные глаза.

У Ворошилова синяки рассасывались очень быстро. Только шовчики остались.

Арс перетряхнул плечами и поправил куртку.

– Ты мне объясни просто: какими с тобой я должен терминами изъясняться.

– Догадайся сам. Ты же умный. Ты же такой крутой адвокат, что можешь по щелчку пальцев отобрать у меня ребёнка.

Рык утробный, низкий, гулкий, вибрирующий. И все это у него из груди.

– Может быть, когда ты начинаешь задавать вопросы и пытаешься договориться по поводу ребёнка – не стоит манипулировать, угрожать и требовать. А может быть, стоит просто сказать что-то очень безумно важное и нужное. Хотя бы то, что ребёнок может оценить, понять. Ему четыре с небольшим. Он осознает, что мама его любит, когда крепко обнимает, целует и кашку ему без комочков с утра варит. Он оценивает, что мама его любит, когда разрешает по полтора часа заплывать в ванной. Он оценивает то, что брат с сестрой его любят, когда целуют каждый вечер на ночь. Но ему абсолютно не оценить понятие долга, нужности и необходимости.

– Ах, ты мне тонко пытаешься намекнуть на то, что я такой своеобразный чудак, мудак, который не может произнести слов любви?

– Да я тебе уже не намекаю, Арс. Я тебе прямым текстом говорю, что те термины, которыми ты пользуешься в отношении ребёнка – это унизительно. Ты бы мог просто сказать: я его люблю – тогда бы дело спорилось намного быстрее.

И после этой фразы Арс изменился в лице: скулы заострились, а в глазах появился какой-то хищный, нечеловеческий блеск, словно бы рядом со мной находился раненый и от этого более опасный хищник.

– О любви ты хочешь, чтобы я говорил? Твою мать, о любви? – Он запрокинул голову и захохотал зло, едко и безумно обидно.

Глава 45

Олеся.

Я стояла и смотрела на то, как Ворошилов красуется, показывая своё пренебрежение.

– Что я смешного сказала? – Произнесла тихо, глядя на него в упор.

Мне кажется, я даже взгляд его умудрилась скопировать: ледяной, с презрением и какой-то отчуждённый, с ненавистью.

– А в принципе, ты всё смешное сказала. – Ударил себя по бёдрам руками и зашарил по карманам в попытке найти своё успокоительное.

Я сдвинула брови на переносице, показывая ему, что нет, не при мне. Арс, тряхнув головой, щёлкнул пальцами.

– Ты посмотри, до чего доводишь. Что я люблю больше всего, что мне нужно больше всего, ты запрещаешь. А я ведь соглашаюсь на этот запрет. А я ведь, как послушный щенок, на всё готов. Только что не прыгаю вокруг тебя на задних лапах. Но хвостом кручу.

– Странно. И при этом тебе тяжело сказать несколько слов.

– От кого ты хочешь услышать эти несколько слов? – Зарычал на меня Арс и перехватил за плечи, да так, что я даже через тонкую куртку чувствовала, как у него раскалены руки. – От кого ты хочешь услышать эти несколько слов? От мальчишки, у которого батя бухал и бил мать, а в то время сам этот мальчишка прятался под кроватью, боясь, что если он убьёт её до конца, то возьмётся за него? От кого ты хочешь услышать эти слова, Олесь?

Я растерянно посмотрела на Арса и поняла, что что-то сковырнула, что-то задела, что-то зацепила.

Холодный, циничный, расчётливый, эгоистичный, а на самом деле что-то там внутри достаточно болючее. Такое, что меня передёрнуло, когда он сказал про отца. Такое, что мне захотелось развернуться, бежать, прятаться подальше.

– Или, может быть, ты хочешь услышать что-то о любви от пацана, у которого мать, после того как все-таки батя спился до конца, стала таскать в однокомнатную квартиру своих трахалей, а мальчишка сидел на кухне под столом, чтоб не слышать, зажимал ладонями уши? Что ты хочешь?

Я покачала головой, облизнула губы. Постаралась сделать шаг назад, но Арс не выпустил. Он смотрел на меня и говорил это абсолютно без эмоций. Так, как будто бы просто зачитывал приговор. Так, как будто бы запретил себе об этом вспоминать и запретил это чувствовать. Запретил возвращаться в своё прошлое.

– А может быть, тебе рассказать о том, что тому мальчишке отчаянно хотелось нормальной семьи, где есть такое, что можно поцеловать ребёнка на ночь, обнять, а не только запустить тапком? Причём тапком того самого мужика, которого мать в очередной раз привела домой. И знаешь, пацан тот тоже переживал, потому что этот мужик, который пришёл, который кровать всю раздалбливал, он же мог обозлиться. Он мог же выйти в одних трусах в коридор, за ухо схватить и об косяк, чтоб неповадно было выёживаться, когда взрослые дяди о любви, твою мать, говорят!

Я сглотнула туго.

– Ты же… Ты же начала!

Я покачала головой, не имея возможности сосредоточиться или что-то объяснить. Я даже не находила, что ответить. И от этого чувствовала себя не в своей тарелке. Я залезла туда, куда нельзя было лезть. Неправильно, о таких вещах не рассказывают со злости. О таких вещах делятся.

– О, давай, может быть, дальше посмотрим? Ты хочешь услышать что-то о любви от человека, который в детстве не понимал, что означает это чувство. Ведь по факту всем всегда было плевать. Мать родила от алкоголика отца ребёнка для того, чтобы он бросил пить. Только знаешь, как-то не вышло. Получилось всё с точностью наоборот. Потому что бабок в семье не было вообще ни черта. Получилось всё с точностью наоборот, что с рождением сына денег стало ещё меньше. И на эти оставшиеся крохи он бухал. Поэтому мальчишка жил всегда с мыслью о том, что вот если бы он не родился, у родителей всё было зашибись. А он, видите ли, мать вашу… – Арс хохотнул, разжал пальцы и, сделав шаг назад, снова хлопнул себя по карманам. – А он любовь такую большую разрушил. Олесь, в жопу любовь. В жопу всё то, что люди называют каким-то непонятным, эфемерным чувством. Если ты реально считаешь, что я буду оперировать такими словами, как "люблю", "желаю", "жить не могу" – то нет. Дерьмо это всё. Потому что по факту за этим “люблю” – ни черта ничего не кроется. А вот за словом “нужно” – много чего можно спрятать: необходимость, невозможность, сон, который не идёт в голову, какую-то зависимость на эмоциональном уровне. То, что надо физически рядом быть, вдыхать, ощущать, целовать, обнимать. Любви не существует в моей системе координат. Любовь – это грязное. Любовь – это вонючее и ненужное. То, что сводит людей с ума. Я не буду рассказывать о какой-то важной для всех любви, потому что мальчишке из моего прошлого об этом никто не говорил. А когда ему слышалось это, то всегда воспринималось то, что вот если бы на самом деле любви не было – он бы не жил в такой жопе. А он жил, взрослел. Хахали менялись один за другим, один за другим. Мать всё надеялась, что за кого-то выйдет замуж, залетит, нарожает кучу розовощёких, пузатых мальчуганов новому мужику, и тогда-то её жизнь заиграет новыми красками. Только новых красок в старой хате с обшарпанными обоями и сортиром, который через раз смывал, не было по определению. Никто не привозил этих красок. И знаешь, как-то ничего удивительного, что тому мальчишке никто не мог объяснить, что в этом мире от любви одни проблемы. Но, слава Богу, лет в четырнадцать он это прекрасно понял сам. Когда оказался в детском доме. Так что, Олеся, в жопу любовь. Мне нужен мой сын. Мне нужна моя женщина. В жопу любовь.

Глава 46

Олеся.

Я не знала, что сказать. Меня приложило. Очень сильно приложило его мыслями, его словами и тем, сколько эмоций он в это вложил. Ему было больно до сих пор. Ему было страшно до сих пор. Но свою боль и страх он привык скрывать за вот этим вот фасадом: успешный, циничный, сам выбирающий продажных женщин и отчаянно желающий ничего не иметь общего с делом на букву л.

– Как?

Арс крутанулся став ко мне боком. Провёл пальцами по щетине, чуть ли не раздербанивая кожу до красна.

– Что как? – Повернувшись и искоса глядя на меня, уточнил он. – Что, как? Как в детдоме оказался? А очень просто. – Он провёл ладонью по лицу и словно бы скинул опять маску. – Новый хахаль оказался рецидивистом. Начал выносить из дома все, что плохо лежит. А мать такая счастливая, бухая. Зато мужик же появился. Как ты выразилась, золотой член?

Арс грустно усмехнулся. Покачал головой, сам понимая абсурдность этой фразы и весь сарказм, который я вкладывала в это.

– Ей какая разница. Он приходит, что-то приносит, поит её. Дверь уже не закрывалась. Я никогда не забуду это гадливое чувство, что блевануть хочется от звуков, от запахов. Я тогда сбегать начал из дома. Попал в дерьмовую компанию. Тогда понял, что я не хочу. Компания была такая же дерьмовая, в принципе, как у меня семья. Глядя на подпитых девок, на блатное общение, я понимал, что это меня в любом случае догонит, но я так не хочу. Я буду грызть, рвать, но по другому. По другому тогда не выходило. Этот рецидивист, когда вынес всю квартиру практически, начал мать лупить, что она денег не даёт. Я вступался, дурной был. Ну, что, четырнадцать лет. – Арс махнул рукой, намекая на то, что се ля ви, такова жизнь. – Меня раз приложили, второй приложили.