Анна Томченко – После брака. Не предают любя (страница 35)

Арс потрогал языком правый клык. А потом, заметив моё внимание и то, что я затормозила на этом жесте, стёр ладонью с губ любой намёк на то, что зубы выбивали. Я ощутила, как у меня внутри все сдавило, затрясло. Я опустила глаза, чтобы он не видел, как у меня слезы закипели.

– А потом, как я понял, он дружков своих стал притаскивать, чтобы она с ними… – Арс дважды долбанул носком ботинка об асфальт, словно бы распинывая его в разные стороны. – Ему деньги отдавали. А он куражился. Я продолжал сбегать. Мать меня не слышала. Ей плевать было. Она не понимала, что это дерьмово. Она радовалась, что этот задержался, этот никуда уходить не собирался. А куда он уйдёт? У него ни хаты, ни черта. Я вообще, сейчас не могу понять, как она ещё хату не дала ему переписать на себя. Я потом к бабке сбегал. Она знала, что дома происходило, гнала меня тряпками, что я такой же беспутный, непутёвый. Вот так она говорила.

Арс глубоко вздохнул и запрокинув голову, провёл указательным пальцем по носу, словно бы запрещая себе шмыгнуть.

– Пришёл один раз домой дома, срач, как обычно, звуки из зала. Я не понял, что за звуки. Мне сначала показалось, как обычно она что-то не поделила с ним. Когда визжать начала, я залетел, а он её уже долбанул, как следует. Меня тряхнуло. Вылетел из хаты и побежал к соседке. Начал долбиться: “пожалуйста, позвоните, вызовите скорую, хоть что-нибудь”. Лужа крови на полу. Медики не успели ничего сделать. Меня отправили сразу в детский дом. Там тоже дерьмово было. Есть такое понятие, как дедовщина. Не только в армии. Грызся, кусался. Идиотом последним был. А потом мужик приехал один. Он, по- моему, меценатом был. Сейчас уже не могу сказать точно. У него сын чуть младше был. Но он с сыном не жил. Так, его капитал. Он приезжал смотреть на воспитанников детского дома. А я уже взрослый, мне уже вот вот скоро поступать. Он такой смотрит на меня и говорит: “ну ты же вот умный пацан. Всего же добьёшься. Только не кусайся. По другому надо. Людям нравится, когда все рядом красивые, приятные. По другому надо – с мозгами, а не с тупостью”. Я поступил, учился, женился, чтобы все правильно, а не через одно место. Как у меня в семье было. Да вот… – Арс раскинул руки. – Я хорошо учился, дерзким был. Препод помог с трудоустройством. Натерпелись конечно со мной до фига чего ребята. Но я потихоньку стал выползать и к дридцати годам у меня уже была своя практика. Но не было ни семьи, ни детей, ничего.

Арс хлопнул себя снова по карманам.

– Так что, Олеся, мне ни жалость твоя не нужна, ни сочувствие, ни сопереживание. Мне не нужно твоё понимание. Мне нужна ты и мой ребёнок. Любовь оставь нарциссам и насильникам. А я с тобой честен.

Он резко развернулся ко мне и приблизился, заставил поднять лицо. Увидел слезы на глазах. Я не знала, что говорить. Я не знала, как себя с ним вести.

А бабы такие глупые создания. У нас в геноме зашито жалеть.

Арс покачал головой.

– Твою мать, только жалости не надо. Перед тобой стоит сильный, статусный, богатый чувак. Этот чувак хочет тебя всю. С ребёнком, что немаловажно.

Я дёрнулась, постаралась вырваться. Но Арс перехватил посильнее, прижал и легко взмахнув рукой, прошёлся кончиками пальцев по моим щекам, вытирая слезы.

– Нет любви в мире, Олесь. Есть “надо”, “необходимо”, “нужно”. Я никого не люблю.

Глава 47

Олеся.

Вот в этот момент я поняла, насколько я тупая, глупая и, наверное, не взрослая. И не в кокетливом смысле веду себя, как девочка, а именно прямолинейно – не дотягивающая до Ворошилова.

С чего я вообще взяла, что он должен сказать мне слова «люблю»?

С чего я вообще взяла, что он действительно это испытывает ко мне?

Почему я смешивала его терпение и принятие моих капризов с тем, что это любовь?

– Я тебе не пара. – Тихо шепнула.

В глазах Арса разгорелся огонь.

– Подожди, подожди, не ори. – Попросила я, сжимая пальцы на его кожаной куртке. Да так сжала, что захрустели костяшки. – Я тебе не пара, потому что тебе нужна другая. Тебе нужно стопроцентное принятие. Мне тоже нужно стопроцентное принятие. Я тебе ничего не смогу дать, как и ты мне ничего не сможешь дать. Я поступила жестоко по отношению к тебе.

Самое дурацкое – это признавать свои ошибки.

И не просто сказать “да, я ошибалась”, а действительно признать всем сердцем и душой.

– Я поступила эгоистично по отношению к тебе. Просто не понимая, что ты не мой муж. Просто не отдавая себе отчёт в том, что ты другой человек и ты не обязан отвечать за его грехи. Но я требовала и делала всё на протяжении пяти лет так, чтобы ты отмаливал его грехи.

– Заткнись. – Холодно попросил Арс. – Ты делаешь хуже.

– Нет, нет, Арсений, нет.

– Не называй меня так! – Грубые, резкие слова.

Его пальцы на моих плечах казались металлическими клещами, такими тяжёлыми, как в средневековье. Ими ещё вытаскивали клейма из печи.

– Послушай, пожалуйста. – Попросила я, опуская глаза. – Я не имела права требовать и смотреть на то, как ты под эти требования прогибаешься. Это было в меньшей мере жестоко. В большей мере – это было бесчеловечно. Если бы я что-то знала…

– Ты бы меня жалела! – Рявкнул Арс, потряхивая меня взад-вперёд и заставляя смотреть ему в глаза так, чтобы стало понятно, что никто из нас двоих не лжёт в этой истории. – Ты бы меня жалела, и никуда бы ты не уехала. Ай-яй-яй, вот он лежит забытый, брошенный всеми, никогда не чувствующий ничего хорошего. О, ты на тех дрожжах бы меня жалела, боготворила бы меня за то, что я проявляю какие-то эмоции в отношении тебя. Тебе бы было достаточно того, что я, приходя с работы, бросаю не в тебя портфель, понимаешь? Ты думаешь, я этого не проходил? Ты думаешь, что ты первая, с кем я пытаюсь по-человечески? Нет. Так, как с тобой, в первые. Но поверь, когда всё-таки женишься, есть тоже что-то помимо обычной похоти. Есть хотя бы базовые настройки доверия. Так вот, ты бы меня жалела. Так, что прощала абсолютно любое дерьмо. А я ненавижу, когда меня жалеют. Я ненавижу, когда ко мне относятся со снисхождение. И с тем, что “ай-яй-яй, какой у него на дерьмовый характер — есть причина». Нет, Олесь, всё как шло, так и должно было быть.

– Ты что… – Я отвела глаза, опуская лицо. – Ты что, специально пять лет ждал, соглашался на наказание, чтобы дойти до нужной кондиции, когда дальше только смерть, чтобы ценность повысить, ценность ребёнка?

– Я не хотел, чтобы ты оказалась одной из многих. Я не хотел, чтобы в твоих глазах я видел то же самое, что было уже много раз. Ты не думай, что я перед каждой душу раскрываю и желаю исповедоваться, словно бы у батюшки. Нет. Но поверь, тяжело хранить в душе то, что давит и причиняет боль, находясь в непосредственной близости с женщиной. Нет-нет да проскальзывает во взгляде, в жесте, в слове.

Я облизала губы, понимая, к чему он вёл. Он хотел сказать, что если бы не тупиковая ситуация, в которой мы сейчас находились, я бы и дальше ничего не знала, стараясь смириться с тем, что такой вот он непростой человек. И, может быть, это было по отношению к нему более честно принять его сейчас таким, принять все его загоны, его раздражительность, агрессию, злость, его сумасшедшее желание секса и холодную отстранённость. Да, может быть, это было честно. Только честности не было бы в том, что принимала бы я вылепленного Арса Ворошилова.

Но ведь вот в чем загвоздка – принимать хотелось его настоящего, целиком.

– Ты не даёшь мне договорить.

– Я не даю тебе договорить потому, что ты сейчас повесила на себя всех собак. Но знай, если бы я не считал, что ты поступаешь правильно, я бы тебе не дал так поступить. Меня бесило все эти пять лет наличие женщины, которая вытерла об меня ноги. Ушла, сбежала. От меня никто не сбегал. Но если бы я хоть раз посчитал, что ты неправа – ничего бы у тебя не вышло. Ты права тем…

– Что наказывала тебя?

– Ты меня не наказывала. С наказанием это не имеет ничего общего. Ты делала всё правильно: ты защищала себя и ребёнка так, как могла. Если у тебя была возможность воспользоваться мной в качестве щита – ты поступала правильно. Потому что настоящий мужик должен не только приходить, показывать золотой член и надеяться на то, что за это ему все должны. Кто этот мужик, когда он не защитник, не опора и не тот, на кого можно положиться? Ты использовала меня в качестве щита. Я ничего не имел против.

Циничное заявление.

– Зачем ты тогда позволял? Тебе же было больно? – Зло спросила, понимая, что мы уходим не в ту степь. Он не даёт мне раскрыть рот на тему того, что мне дерьмово, что так все получилось.

Хотя с чего я взяла, что ему нужно знать о моих чувствах?

Скорее всего, не нужно. Я опять все придумала за него и поверила сама в это. Поверила в то, что он меня любит. Поэтому мне отчаянно важно услышать от него эти слова.

Поверила в то, что он пытается меня добиться, а не просто получить то, что принадлежит ему по праву.

Я во все это поверила и оказалась глупой девочкой рядом с циничным, жестоким, статусным мужиком.

– Потому что так было правильно. Потому что если бы ты осталась рядом, то ничего бы этого не было. Знаешь, иногда щелчок по носу такому, как я, достаточно неплохое занятие.

Я облизала губы.

– Ты же делаешь всё, чтобы я продолжала щёлкать тебя по носу.