Анна Титова – Не жизнь, а макароны. Истории деда и внучки (страница 3)

Первопричина закопана поглубже- увы, я веду деда смотреть на котят не потому, что забочусь о нем, нет. Такой поступок даёт мне чувство контроля и порядка. Я неуместно ориентируюсь на решение несуществующей проблемы, делая это в первую очередь для себя самой.

В тот момент, когда наши с дедом ноги пересекают порог зоомагазина, первопричины в моей голове попросту не существует- я беру пищащего котёнка в руки и сую деду прямо в нос.

–Смотри какой хорошенький, премилый, пушистый дружочек?– мысли опережают слова, я нахваливаю котёнка последними словами, да так яростно, что он сам начинает зазнаваться своим великолепием, выгибаясь и урча, как трактор.

Дед тяжело опускается на колени, аккуратно забирает у меня зверька и возвращает его в коробку. Мы очень близко и бежать некуда, я пытаюсь прижаться к его худой груди, но дед протягивает ко мне свои длинные руки с огромными ладонями, не позволяя этого. То, что дед хочет мне сказать, говорят глаза в глаза.

–Сейчас не время заводить кота. Время любить кота, если он у тебя есть.

Дед смотрит на меня долго и внимательно и не произносит ни слова больше, -Ты же знаешь, что я когда-нибудь уйду, может быть через десять лет, через год, а если завтра?

Огромным черным камнем чувство беспомощности наваливается на меня, я мотаю головой и не хочу ничего понимать. Но понимаю.

Пятнадцать лет назад мой дед принял решение- не заводить кота, и каждый день нёс ответственность за свой выбор, пока одним прохладным майским вечером этого года, кот не выбрал его сам, лизнув в самое сердце шершавым языком.

На мой немой вопрос дед промолчал. Но я все поняла сама, как и в тот день, в зоомагазине. Тогда это просто был не его кот.

Не мой дед

Не мой дед появился внезапно, нежданно-негаданно. Можно сказать, свалился как снег на голову. Лето мы проводили в окрестностях реки Большой Зеленчук, много бродили, разговаривали, смотрели в телескоп на звезды и поглощали местные гастрономические изыски.

Обширный горный район сам спланировал наше приключение, мы поднялись к водопадам, насквозь промочили ноги в сугробах у горного  озера,  как следствие, импульсивно накупили целую гору  ужасных вязаных носков из пахучей овечьей шерсти и собрали камни, для которых была уготована особенная судьба – быть коварно положенными в реку возле дачи.

–Представь, что через  двести, а то и триста лет ученые камни эти найдут и головы сломают, откуда горная порода на равнине!– торжествовал мой дед своей придумке.

Разошлась в своих фантазиях и я,– Получается, когда мы морскую окаменелость на горе находим, это доисторический дед, великий  прародитель  всех дедов со своей внучкой также хихикал, принеся ракушку и положив под камень?

Еще я посетовала деду, что хоть это и ужасно смешно, но как-то подло по отношению к потомкам. Мои пошатнувшиеся моральные принципы он быстро успокоил, сказав, что у хорошей шалости существует единственное правило. Если это скорее смешно, чем подло, то шалость удалась.

Потом дед, конечно, не выдержал своего геологического бремени и минут сорок объяснял мне, что все горы на планете Земля сложены из осадочных пород, образовавшихся на морском дне, поэтому-то остатки моллюсков частенько можно найти даже на Эвересте.

В общем веселились мы как могли, не зная, что вечером встретим другого деда.

Переменчивое небо в этот день прояснилось и позволило нам посвятить вечерние часы смотрению на закат.

Я бесконечно страдала. Наблюдать, как солнце аккуратно ложится на снежную перину, растекаясь маслом по горячей горной вершине, чтобы в считанные минуты скрыться за ней, оставив фиолетово-красный хвост, всполохи которого будут бледнеть и высветляться в  нежно-лавандовые и розовые завитки на темнеющем горизонте, определенно нужно в красивом шифоновом платье. В эти романтические планы бестактно вмешался холодный августовский ветер, и я с грустью надевала на себя всю имеющуюся одежду.

Дед сначала с пониманием наблюдал за страданиями юного, по его меркам, существа, а потом в восторженной форме отметил мою красоту и восхитительность. Кукуруза, состоявшая из слоев термобелья, флисовых кофт, штанов, куртки, шапки, двух пар носков и меня, удрученно посмотрелась в зеркало и накрасила губы.

Езда по мягкому безлюдному серпантину  заняла около часа, когда после очередного  витка мы наткнулись на припаркованное авто, где находился другой дед с аккордеоном.

Любопытство очень быстро перепрыгнуло через рамки приличия, снеся их к чертовой матери, мы развернулись и вплотную подъехали к тому деду.  Вокруг не было ни души, кроме пасущихся рыже-белых коров. Собственно говоря у коров души тоже не было. Но это исключительно из-за их рыжести, а никак не из-за принадлежности к отряду парнокопытных.

Мой и не мой деды поприветствовали друг друга. Пока они проводили ритуал знакомства, я стала изо всех сил пялиться в машину. На заднем сиденье, под ворохом одежды и предметов быта путешественника, лежали бесчисленные папки и альбомы с фотографиями, тетрадки, записи и нотные книги.

Мужчина оказался Вячеславом Ивановичем,  физиком, любителем гор и музыкантом. А ещё он был совсем один, не здесь конкретно и не в этот час, он был один всегда и слушателями его музыкальных изысканий, исполняемых в темпе «Largo» с «шестнадцатыми» нотами, были только эти самые бездушные коровы.

Кратковременное одиночество бывает очень полезным и позволяет всем и каждому понять важную жизненную деталь – как быть одному, а как быть с другими.

От Вячеслава Ивановича исходило одиночество совсем иного толка, безысходное, продолжавшееся многие годы липкое сиротство, пропахшее насквозь затхлым, пугающим запахом старости. Оно заставило его ехать в глушь с тысячами фотографий и аккордеоном, и оно же, истерично хохоча, привело сюда нас.

Сыграв и хорошенько нас расспросив, не мой дед поделился историей «друга». Речь шла о совпадениях, случайностях, любви и конечно же женщине. Рассказ его был как-будто заготовленным, невероятно личным, печальным и мы все сразу поняли. Не было у Вячеслава Ивановича никакого друга, он испуганно и сбивчиво сообщал о себе.

Прощальную речь принято говорить на похоронах, адресуя усопшему, но на этой тризне Вячеслав Иванович произносил ее  от первого лица. Капли внезапного дождя смешивались с моими слезами и я понимала, что после этой части помина, состоявшей  из песен, плясок и  пиршества в  честь покойного, не мой дед сядет в автомобиль, как погребальная ладья наполненный едой, необходимыми в загробном мире вещами, амулетами и оберегами, и исчезнет из нашей жизни.

Все что мне оставалось сделать, это обнять его покрепче, отдать последние конфеты и уехать.

Всю обратную дорогу мой дед молчал и крепко держал меня за руку. Ему, в отличии от Вячеслава Ивановича, не нужно было придумывать истории про несуществующих друзей и  играть любимую музыку коровам в горах. У деда была я.

Мой дед и любовь

У братьев Стругацких понедельник начинался в субботу. Наше с дедом утро началось в обед.

Сон никак не заканчивался, и я едва выкарабкивалась из его лабиринтов. Вчера мы разошлись так поздно, что правильнее будет сказать рано – накануне дед отмечал восьмидесятилетие, без размаха, но с разговорами, от которых впадаешь во временную кому и приходишь в себя спустя пять часов, не понимая, в какой момент началось обсуждение закона больших чисел.

Я, свернутая под пледом в клубок, прислушивалась к звукам извне – дома было очень тихо, если не сказать подозрительно тихо. Сосед сверху громко вздыхал и переключал телеканалы, часы отстукивали секунды, стиральная машинка вкрадчиво крутила барабан, но все это меня мало интересовало. Притаившись в одеяльной засаде, я ждала шумовых помех иного толка.

Мое терпение вознаградилось звонким звуком падения столового прибора на кафельную плитку. А это могло значить только одно, дед находился на кухне.

Торжествуя и с грациозностью, достойной королевского пингвина, я кралась по коридору, преследуя одну единственную зубоскальную цель – подсмотреть и утвердиться в своей правоте. Ввалившись в кухню я обнаружила облаченного в темно-синий халат деда, с упоением лепившего фирменные котлеты.

Деду, старому солдату, не знавшему слов любви, бежать было некуда, поэтому не моргнув глазом он поставил чайник, взглянул на мою взлохмаченную голову и сказал,– О, как я счастлив Вашему любезному появлению. Обед будет готов через 20 минут.

Ах, как это чудесно, складывается впечатление, что мы не чужие люди,– хихикнула я и лицемерно безропотно плюхнулась на стул. Понять же мое ехидство можно только в одном случае- узнав контекст.

Вчерашние посиделки перешли в положение цугцванга задолго до того, как я начала резать торт, но ни гости, ни сам виновник торжества этого не понимали. Распаленная азартной беседой компания журналистов, юристов, физиков, инженеров и моего деда, паритетно лавирующего во всех представленных ипостасях, скрестила шпаги в бессмысленной и беспощадной схватке с кодовым названием «Что же такое эта ваша любовь».

До того момента, как мы все оказались на незапланированной для нас, но весьма может даже и запланированной для деда лекции по общей теории систем, спор протекал в двух направлениях, где любовь выступала либо активной заинтересованностью в жизни и развитии объекта любви, либо представляла собой жертву.