Анна Теплицкая – Нино и её призраки (страница 27)
У Джемала двое детей — Тинико (девочка) и Зурико (мальчик). Через год Зурико упадет в раскаленную тонэ в нашем дворе, ему будет около шести. Бабушка испечет пури и уложит внутрь два ведра воды для супа. Зурико решит забраться сверху, чтобы снять фонарик, печь будет прикрыта фанерными створками, но они разойдутся, и он упадет в кипящее нутро. Его увезут в больницу, мы с Тинико будем жаться друг к другу в коридоре, а Джемал отдаст собственную кожу, чтобы спасти сына от ожогов. В моем настоящем Зурико — известный в Тбилиси драматург, но вся правая часть его тела выглядит устрашающе: вздыбленные шрамы напоминают корни взбесившегося дерева.
Зашли две наши соседки, тетя Тамар и тетя Нанули с сыном Битчия. Это был противный мальчик, я знала его только потому, что он не упускал случая подраться. Рядом с папой стоял торговец фруктами Вахтанг. Пахло тянущимся сулугуни и подпекшимся тестом — хачапури. Я не могла не замечать любовь всех этих людей друг к другу — она носилась в воздухе. Дети купались в этой любви, не было взрослого, который пройдет мимо и не погладит ребенка по голове, не поцелует в макушку, не угостит сладким фруктом. Мое подсознание определило этот момент как самое раннее счастливое воспоминание. Почему? Потому что все живы и снова вокруг меня?
Все говорили на грузинском — языке, которым я владела до восьми лет, а потом постепенно забыла. Грузины говорили громко, выбрасывали руку вперед и страстно, с восхищением выражали мысли. Вот откуда я приобрела привычку к жеманным манерам. Они говорят, будто поют, подумала я. Язык льется плавно, без ударений. Бывало, в речь вклинивались рваные русские слова и портили ее своей разухабистостью, еще более выделяющейся на фоне нежной мелодики. Мне было не по себе, я чувствовала себя чужой, потому что почти ничего не понимала. Зато маленькая Ниноша свободно крутилась среди взрослых и, когда к ней обращались, бойко отвечала длинными замысловатыми фразами. Нам с ней всегда нравилось нравиться всем.
Все было очень большое — и люди, и предметы. Даже обычный гранат был грандиозен, мне казалось, что можно насытиться всего несколькими зернышками. Мама вынесла кувшин молодого вина, разлила по бокалам и поставила на стол. Захлебываясь пенистым предвкушением, я украдкой сделала глоток, потом еще один, и еще. У маленькой Ниноши в голове замельтешили белые курочки и заболел живот. Может, это самое счастливое воспоминание потому, что сегодня я впервые попробовала вино — легкое, фруктовое? Мне не хотелось в это верить.
Хлопнула дверь: вошел красивый мужчина, Гела. За руку он тянул упирающуюся девочку. Ламазиа![9] Она показалась мне очень красивой. Я убежала от них под стол вся пунцовая, как бабушкина чурчхела из граната. Девочка была старше меня, наверное, ей уже исполнилось шесть. На круглом смуглом лице два огромных серых глаза, маленький красный ротик, кучерявые волосы туго заплетены. Моя кожа была гораздо светлее, а глаза темные-претемные. Я решила, что нам нужно обменяться глазами, ее больше шли мне, и наоборот.
— Бебо, ес вин арис?[11] — донесся до меня мой тонкий голосок. Я стояла около бабушки и дергала ее за рукав.
— Гаицанит[12], — сказала бабушка Лиза, — эс Иаа, да эс Нино[13]. Ра ламази гогоэби ариант![14]
Мы стояли друг напротив друга, обе чистенькие и причесанные. Я протянула руку, но Ия смотрела насупившись.
— Тсамоди кучаши?[16] — сказала Ия и ткнула рукой на дверь.
Это было первое, что она мне сказала.
— Карги[17], — я обернулась на освещенную гостиную. Не знаю, что она забыла на улице, по мне так дома гораздо веселее и безопаснее. Ия взяла меня за руку, и мы пошли вдвоем.
Мы вынырнули из уютного света в темноту, спустились по каменным ступеням, — Ия первая, за ней я. Мир вокруг был черный; тихое предупреждающее рычание донеслось из клетки Джульбарса. Обычно пес бегал по цепи — она тянулась наверх, к проволоке, огибающей всю территорию, которую следовало защищать, — но сегодня дедушка посадил его в клетку из-за большого количества малознакомых людей.
— Вин арис?[18] — спросила Ия, вглядываясь в темноту.
Ниноша стала ей долго и путано объяснять, а потом мы подошли к клетке с Джульбарсом. При виде нас он осклабился, и я поспешила отойти назад. Несмотря на теплый весенний вечер, меня немного потряхивало. Я ощущала в груди не принадлежавший мне назойливый страх. Даже я не решалась его погладить. Ия смело засунула руку в клетку, и Джульбарс откусил половину.
Глава 29
Собственный крик вернул меня на кушетку, Николай Васильевич выглядел разочарованным.
— У нас с вами разное представление о счастливых воспоминаниях! — сухо сказал он.
— Этот день изменил мою жизнь. Навсегда.
Мои руки по-прежнему тряслись, а сердце колотилось, я сильно испугалась, когда Джульбарс напал на Ийку.
— Что произошло?
— А вы сами не знаете?
— Ни я, ни вы не умеем читать мысли. Если вы говорите, то я слышу. Притом я не владею грузинским языком.
— Я говорила на грузинском? Правда? Обалдеть можно. Я ведь не знаю больше ни единого слова. У меня есть акцент?
— Этого не могу сказать, — покачал головой Николай Васильевич. — Нино, сосредоточьтесь. Транс — это внимание, направленное внутрь, оно расскажет нам больше, чем мы можем предполагать. Есть понимание, почему вы перенеслись именно в этот эпизод?
Я уже почти пришла в себя, поэтому вытянулась на кушетке и приняла расслабленную позу, перекинула ногу на ногу.
— Интересно, с помощью гипноза можно вспомнить язык? — Это было бы кстати, раз рано или поздно я хочу вернуться домой.
Николай Васильевич не ответил, продолжил с огромной скоростью заполнять блокнот. Я уставилась в окно на мокрые деревья и черные крыши. Крыши обтекали грязью, как выпуски программы «Окна» в моем детстве.
Немного обидно, что с каждой новой встречей Николая Васильевича все больше интересовала наша терапия, и все меньше я сама. Мне казалось, что он сидит здесь из вежливости, а на самом деле уже давно хочет, чтобы я ушла, а сам он закроется в кабинете с записями, чтобы поставить мне какой-либо умопомрачительный диагноз.
— Я с трудом переношу изгнание, — вкинула я провокационную мысль.
— Вы что, не имеете возможности вернуться в Грузию? — вяло отреагировал он.
— Пока что нет.
Кажется, ему не нравилось, что я отвлекаюсь, он хотел, чтобы в своей рефлексии я придерживалась тех ориентиров, которые он определил. Было прикольно сознавать, что это не я пережевываю глупые мечтания, а мы с моим врачом занимаемся серьезным научным исследованием. Я все равно полагала, что путешествую в прошлое преимущественно ради удовольствия: я была далека от того, чтобы понять истинную природу нашей терапии, и не верила в нее. И хотя врачебное доминирование бесило, я решила принять правила игры и стала раздумывать о том, почему подсознание закинуло меня именно в этот эпизод, в село Ксани? Еще там я поняла: дело не в божоле, Геле и даже не в бабушке с дедушкой, — тогда я встретила Ию.
— Я видела свою лучшую подругу, на тот момент она еще не была таковой, конечно, ведь мы только познакомились. Все было просто замечательно, пока на нее не напала наша собака.
— Она пострадала? — поднял голову Николай Васильевич.
— Да нет, это в детстве мне показалось, что Джульбарс чуть ли не руку ей откусил, а на самом деле у нее на кисти остался лишь небольшой шрам.
— Это ценная информация, Нино. Ваша подруга очень много значит для вас, — с важным видом заявил он.
Вот еще одно доказательство, что психотерапия — лажа. Осознание, что Ия важна для меня, стоит мне шесть тысяч рублей за сеанс.
— Ну еще и по общему субъективному состоянию в Ксани я чувствую себя намного лучше. Наверное, поэтому подсознательно я хочу вернуться на родину. Родиться в Грузии — это значит с самого детства на уровне инстинкта понимать, что в мире есть любовь. Может быть, поэтому мне так остро не хватает ее в Петербурге.
— Мне кажется, вы лукавите, Нино. Судя по тому, что я о вас знаю, недостатка в любви у вас нет. — Я недовольно повела плечом, но не стала возражать. — Вам не хватает веселья, но вы должны понять простую вещь: где-то в глубине будничного уныния и кроется настоящее счастье.
— Да вы философ, Николай Васильевич, — насмешливо сказала я.
Он не прокомментировал и даже не выглядел уязвленным.
— Вы знаете, почему ваша семья уехала из Тбилиси?
— Да, никаких особенно необычных причин. Это был тысяча девятьсот девяносто шестой год, многие уезжали в Россию, потому что в Грузии было сложно и небезопасно. Мы не жили в деревне постоянно, только летом, а в Тбилиси у нас была квартира. Она и сейчас есть.
Я представила, как живу в просторной квартире на Абашидзе с видом на круглый сквер. Вид из окна — единственное, что я помнила оттуда, остальное — вроде зеленой спальни и огромной круглой ванной, дорисовывало воображение.