Анна Теплицкая – Нино и её призраки (страница 26)

Я закрыла глаза — опять тот же коридор и бесчисленное количество дверей. За ними вся моя жизнь. Старые, полузабытые и новые яркие, бесцветные тонкие и полупрозрачные воспоминания были вывернуты передо мною и звали меня пережить их заново. Я побродила по коридору: я очень плохо помню детство, какие-то обрывки — квартира с видом на круглый сквер, зеленый парк Мтацминда, строчка «Где облака над Мцхетой всплакнули…», Тбилиси вспоминается совсем немного, но всегда тепло. Там у меня было все чудесно, а потом мы переехали в сумрачный Петербург, и все испортилось. Кстати, почему в детстве всегда хорошая погода, а в настоящем одни дожди?

— Подумайте внимательно, Нино, подойдите к выбору со всей ответственностью. Ваше бессознательное поможет найти правильную дверь.

Из его речи я запомнила, что память — это, по сути, кладовка, к которой обращается интеллект. То есть выудить оттуда можно все, что угодно, воспоминания расставлены по мнемоническим (вроде это слово) полочкам и только и ждут, пока мне понадобится информация. Я смотрела только на ковер, мерила его шагами, а когда подняла глаза, то увидела деревянную дверь, выкрашенную желтым, с маленькими стеклышками и кованой витой ручкой. На входе два огромных тутовых дерева. Дверь приоткрыта, потому что никто в «Ксани» никогда их не закрывал, а на самих дверях не было замков.

— Нино, оставайтесь в этом приятном воспоминании как можно дольше, не торопитесь, проживите все заново. Нам нужно зафиксировать это состояние и научиться воспроизводить в нынешних и будущих жизненных ситуациях.

Глава 28

Я стояла посередине огромного сада. На гранитную дорожку, ведущую в дом, с двух сторон наползал розарий. Я больше никогда

в жизни не видела столько роз, они были необыкновенного розовато-желтого оттенка, и оттого выглядели волшебными. Взрослая я не знала их названия, да и маленькая я тоже, но память сохранила их нежнейший аромат. Я вдохнула полной грудью и посмотрела на свои руки: судя по их размеру, мне лет пять, не больше, они пухленькие, как два батона, заканчиваются розовыми пальцами с обгрызенными ногтями.

Каждое лето мы ездили в деревню Ксани к бабушке Лизе и дедушке Давиду. У бабушки с дедушкой было шестеро детей, мой папа Тамази — старший и самый любимый, несмотря на то что уехал из Грузии и забрал нас собой. Когда он покидал родное село, бабушка разозлилась и пригрозила лишить его наследства, а папа сказал, что ему ничего и не надо. Остальные, получается, мои мамис деби[7] и мамис дзмеби[8] — Изо, Лиана, Омари, Тина и Джемал. Тину я любила больше всех, она была самая богатая из всех теток и жила в роскошном особняке на горе — все потому, что ее муж работал гаишником.

Недалеко от Мцхеты (а это бывшая столица Грузии) пересекались две реки: большая Кура (Мтквари) и маленькая Ксани. На этих реках стояла деревня. Это было огромное село со школой, детским садом и библиотекой, даже со стекольной фабрикой. Людей было много, и почти все друг друга знали, мы с бабушкой просыпались на заре и ходили в сельский магазин. Она покупала муку, соль, сахар и всякие мелочи; местные жители редко брали хлеб или фрукты, у всех все было свое. В одно и то же время по улицам трясся в телеге мороженщик, созывал ребятню, они выстраивались в хаотичную очередь. Проходя мимо, мы с бабушкой со всеми здоровались. Ее в деревне уважали за твердый характер. Дедушка работал на железной дороге. Мы с другими детьми, которые приходились мне родственниками разной степени дальности, никогда не знали, чем он занимается, но я представляла, что он машинист поезда и ничуть не меньше.

Жизнь в селе протекала неспешно и предсказуемо, однако мы находили в этом дивное очарование. Есть глубокое несоответствие между тусклой питерской банальностью и здешним солнечным однообразием. На женщинах были хозяйство и воспитание детей, мужчины работали в полях или на рынке, некоторые ездили на электричке в Тбилиси, полчаса − и ты на месте. В те времена мы, дети, занимались чем попало: бегали по улицам, купались в мелкой Ксани, помогали взрослым, кто постарше — совершали опасные вылазки в крепость Мтквари.

Появились нарушения восприятия: это была моя третья регрессия, но впервые я оказалась в таком крохотном возрасте. Мысли, крутящиеся в голове маленькой девочки, ослепительно-красочные, их много, и они вспыхивают яркими образами, толкаются, соединяются, быстро перескакивают друг на друга. О чем я думала в пять лет? Не знаю, потому что эта девочка думала на грузинском языке, который я давно позабыла. Понятна мне была только та часть, которая представлялась картинками — виноградная гроздь, прозрачная речка, раздувающееся лицо бабушки, она сначала превратилась в солнце, а потом села за горизонт. Раздумья легкие и приятные, совсем непривычно ощущать голову такой пустой, в ней нет ничего грустного или неприятного, еще не явилось и не обосновалось тошнотворное самоощущение; видно, с годами голова тяжелеет под бременем ответственности, давних обид, планов на будущее, сковывается воспоминаниями, наполняется до краев тревогой. Я была ребенком и, по правде говоря, даже наша собака была умнее меня. Мне нравилось это чувство, будто я большая сахарная вата, сотканная из веселых детских впечатлений.

Я вприпрыжку поскакала по гранитной дорожке, на мне были надеты потертые красные сандалии. В глубине сада — крепкий одноэтажный каменный дом с приоткрытой дверью. У старого крыльца стоит дерево с маленькими гранатиками. А в отдалении, насколько хватало глаз, простирались виноградники семейства Кецховели.

Папа привез маму в этот дом сразу после знакомства. Он из Тбилиси, а она из Тобольска, они встретились в поезде, направлявшемся в Гагры, мама ехала туда отдыхать. Папа влюбился в нее, стал за ней везде таскаться. Я знала, что она недолго упиралась: в молодости Тамази был очень красивый.

У моей бабки Лизы тяжелый характер, она невзлюбила маму с первого взгляда — еще бы, старший сын женился на сибирячке — и всячески выживала ее. Зато мне здесь жилось прекрасно. Бабушка с дедушкой были большие молодцы, они держали богатое хозяйство с гигантским виноградником и кукурузным полем. Отдельно стояли коровник, свинарник и курятник. У нас было четыре коровы и два поросенка, мою любимую корову, самую красивую в деревне, звали Ламаза. Собака по кличке Кедана, азиатская овчарка, девочка с купированными ушами. Ей можно было гулять по селу, такая она была добрая. Был и дикий пес, который сидел на цепи и которого боялись все, — Джульбарс. Страшный и неуправляемый, он загрызал кошек и слушался только хозяина — дедушку Давида.

Я кинула взгляд на подвал — всего две ступени вниз, но в груди зашевелилась мутная тревога — и прошла в дом через стеклянную террасу. Здесь стояла мягчайшая тахта, на ней спал дедушка. Дом был обычный, но мне казалось, что он огромный. Большая гостиная, густо заставленная утварью кухня, темная прихожая что вела ко второму входу из сада. С той стороны — веранда с круглым столом, летом с навеса свисает вкусный-превкусный виноград. В прихожей хранились причиндалы для закваски сыров. Мне не нравилось лишний раз туда заходить, инструменты казались запущенными и мертвыми, но в бабушкиных руках оживали: она собирала мед, сама готовила сыр, мацони и масло. Между курятником и коровником стояла тонэ, большая печь, в которой делают пури: глиняный очаг уходит в землю. Там получаются вкусные лавашики и медовые маковые лепешки, бабушка приносит их горячими мне на завтрак.

Когда мне было семь лет, бабушка с дедушкой поругались. Никто не знает, что произошло, только после этого бабушка с ним не разговаривала больше никогда. Я тогда думала: как это можно — просто не разговаривать с человеком, с которым живешь в одном доме? За всю оставшуюся жизнь она не сказала ему ни слова. Двадцать четыре года молчания. Но как только он умер, она тоже умерла. Это случилось не так давно, в моем времени — года два назад. Сегодня я увижу их живыми и даже услышу, как они еще разговаривают друг с другом.

Я зашла в дом. Я была всеобщей любимицей, тети, дяди, двоюродные братья и сестры меня обожали. Вокруг все кружилось в бешеном ритме: вечером в доме были большие посиделки, приходили родственники и друзья. Мама с бабушкой готовили ужин и потихоньку относили блюда в столовую, папа с остальными мужичинами громко разговаривали и смеялись. Маме не нравилось заниматься готовкой, я видела это по ее взгляду. Мама смотрела на кастрюльки с тревогой, а бабушка Лиза ласково. В углу сидела полностью слепая прабабка Гогуца и раздавала всем указания, хотя ее никто не слушал, хаотично тыкала в людей клюкой; я ее побаивалась, думала, что могу получить палкой в голову.

Омари и Джемал громко беседовали. Моим дядям уже исполнилось тридцать, вот только ни один не доживет до сорока лет. Они уже обречены, только не знают об этом. Осенью две тысячи шестого Джемал сильно заболеет, а потом расскажет сон. В нем он садится в роскошный поезд, который должен отвезти его куда-то вперед, в замечательное место, он усаживается поудобнее, готовясь к долгому пути, но тут в дверях появляется Омари. Он подходит к брату и говорит: «Тебе еще рано», выгоняет из поезда, а сам садится на его место. Через неделю Омари умрет от раннего инфаркта; Джемал уйдет через год. Но сейчас они в самом расцвете лет, Джемал раскатисто смеется и хлопает любимого брата по плечу.