Анна Теплицкая – Нино и её призраки (страница 29)
Я решила позадавать себе вопросы, как посоветовал Николай Васильевич. «Зачем мне было попадать в этот эпизод?» — послушно спросила я себя и тут же ответила: «Чтобы я вспомнила, как это — влюбиться в когото до безумия». Да. Мне нужно войти в это состояние. Для чего? «Чтобы понять, как мелко я теперь чувствую жизнь». Мои осознанные чувства взрослой женщины не идут ни в какое сравнение с впечатлениями пятнадцатилетней девушки, ничего подобного я не чувствовала уже много лет. «О чем это говорит?» — «О том, что в пятнадцать зашкаливают гормоны». Может, после тридцати в принципе невозможно переживать эмоции такой силы? Возможно. Есть еще варианты? Если гормоны тут ни при чем, это может значить, что на самом деле я не люблю ни мужа, ни Ника, а люблю только Гелу. Что, если дело не в возрасте, а в том, что единственным мужчиной, которого я любила по-настоящему, был Иин отец? Это открытие шокировало меня. Это точно не то, чего я хотела получить от терапии.
В комнате было ужасно душно, одеяло неприятно липло к телу, к тому же Ия толкалась локтями. Вдруг у меня случился приступ слез, пятнадцатилетняя Нино хотела быстрее повзрослеть, чтобы нравиться мужчинам постарше, в темноте она разглядывала свои бедра и находила их слишком толстыми и несексуальными, поднимала ноги и была недовольна их длиной. Я старалась думать отдельно от нее, но получалось плохо; ее мозг еще не дисциплинирован и не привык к серьезному режиму работы, ему проще размышлять о чем попало и концентрироваться на том, что больше нравится. Мысль блуждала от обрывочных мечтаний о Геле до терзаний по поводу несовершенства собственного тела, иногда размышления соединялись, но чаще всего думались по отдельности.
В этом жутком воспоминании я промучилась всю ночь: зная о том, что Гела совсем рядом, спит за стенкой, я ворочалась и обливалась потом, боялась уснуть, опасалась ненароком разбудить Ию тем, что шептала во сне имя ее отца. Эта трезвая ночь была хуже самых похмельных.
Глава 31
Утро понедельника началось с тотального одиночества. Как будто Лахта решила бойкотировать первый рабочий день на неделе: лифт был пустой, никто не проводил меня жадным взглядом, даже кабинет Воробушка был пуст. Я немного подумала о том, как теперь они с Фросей будут вести себя в офисе, и хорошо бы каждый день придумывать новую шутку, чтобы их подкалывать: не Воробушка, естественно — Фроську.
Привычным движением я швырнула ключи на стол — за четыре недели эта работа стала для меня единственным прибежищем. Нигде, кроме этого маленького прозрачного кабинета, я не чувствовала себя такой нужной и вместе с тем свободной. В кабинете было тихо, и я вспомнила Ника. Еще люблю или уже перегорела? Что толку о нем думать, если он ни разу не объявился. Это сейчас мне грустно, а пройдет месяц — и я его забуду.
Я стала думать о Геле. В моей памяти он был очень сильной фигурой, притягивал мое незрелое внимание целиком, оставлял без рассудка и в своем полном подчинении, а в настоящем времени почти стерся, лишился порочной притягательности. А ведь мне казалось, что я никогда не смогу его забыть. Права была мама — она говорила, как быстро исчезают объекты подростковых страданий, растворяются во времени бесследно. «Ты потом не вспомнишь, как его зовут, поверь мне!» — говорила она, когда мальчик, который мне нравился в школе, не пригласил меня гулять после уроков, а просто махнул рукой и ушел. Я не помню его имени, правда. Кто бы сказал шестнадцатилетней Нино, что через несколько лет ей будет абсолютно все равно, любил ее Гела или нет, кто там от него забеременел, что сердце не будет екать, когда она будет ненароком встречать его.
В почте три письма от Романа Николаевича — этот человек не может уняться, он был создан для того, чтобы загрузить всех геморроем. Сегодня он настойчиво просил меня заполнить отчеты о проделанной работе. То есть мало того, что надо работать, так будьте добры еще перечислить, что именно вы сделали, да по пунктам, и расставьте по степени важности. Спрашивается, какой в этом смысл? Зачем отнимать у людей время? Неужели кто-то вроде меня, кто за последнюю неделю пальцем не шевельнул, напишет об этом честно и подробно? Отчет Нино Кецховели о проделанной работе: я ничего не проделала. Я представила, как вытянется лицо Романа Николаевича, если он получит от меня такое письмо: он станет похож на облизанного гуся, снимет очки, не веря своим глазам, потом наденет поглубже и начнет названивать руководству. Не можете вы просто оставить меня в покое?
Телефон звякнул. Алексей Александрович пишет мне невероятно трогательные сообщения — видимо, меня всю ночь от воспоминаний глючило. «Будешь просыпаться ночью… Ты дома. Ничем не болеешь. Никто от тебя ничего не скрывает. Все, что ты слышишь, это показалось». Какой непредсказуемый человек: жесткий и ласковый, заботливый и иногда такой равнодушный, любящий меня и любящий работу. Нет, наоборот, сначала работу, а потом меня.
Пятнадцать минут первого, сижу, как идиотка, заполняю табличку для Романа Николаевича. Проблема. Я устанавливаю шрифт на шестнадцать, чтобы было удобнее читать. На шестнадцать! Не за горами и семьдесят два. Когда я заполняла данные о несуществующей бизнес-игре для участников клуба, заглянул Воробушек.
— Нино, зайди ко мне.
Вот так, да, Миш? Ни здрассте, ни подмигивания, все, стоило проработать тут месяц, как я для него уже и не женщина, славно! Я одернула юбку и, покачивая задом, направилась к нему в кабинет. Воробушек на мои бедра и не смотрел, ковырялся в своем столе, а потом выдал мне чистый лист и ручку.
— Слушай, мне очень-очень жаль, но я вынужден просить тебя написать заявление по собственному.
— Что? — не поняла я. — Ты это мне?
Первой мыслью было то, что он услышал наши с Фросей тупые разговоры.
— Тебе. У меня жена, и то, что случилось в пятницу… в общем, так будет лучше.
Вот в чем дело… Я сделала протестующий жест. Этот разговор вызвал во мне не агрессию, а какую-то неловкую жалость. Его большое лицо стало очень грустным и виноватым — как он боится Лерку Воробей.
— То есть ты увольняешь меня из-за того, что я ношу откровенные вещи?
— Прости, Нино, — пробормотал Воробушек.
Я просто не могла в это поверить, но выдавила:
— Нет проблем.
Вернувшись в кабинет, я за минуту собрала свои вещи — положила телефон в сумочку. Зашла в почту, отправила Роману Николаевичу письмо о проделанной работе: «Ничего не делала целую неделю, только трахалась с Мишей Воробьем», — накинула пальто и вышла, чтобы никогда не вернуться.
Глава 32
Пешеход легче воспринимает город. С дороги он кажется совсем другим. Я глядела на улицы Петроградки, которые видела будто впервые в жизни; все они казались назойливо знакомыми из-за однообразности. Шумный, ярко освещенный Большой проспект и рядом с ним переулки, больше похожие на заброшенные туннели. Я не забеспокоилась, осознав, что наматываю третий круг, это стало очевидно, когда мимо в очередной раз пронеслась спортивная площадка и выглядывающий за ней уродливый одноглазый дом на Малой Пушкарской, — знала, что Петроградка сама выведет меня домой, когда пожелает. Хотелось бы мне знать, на кой черт возводить пятиэтажный дом с глухой стеной и только посередине — одно маленькое окно. Тревожная натура спрашивала, с какойтакой целью люди в двадцатом веке построили слепую стену, знаешь ли ты, Нино? Там замуровали человека, однозначно. Других вариантов нет. А если разумные доводы отсутствуют, значит, есть довод, не поддающийся здравому смыслу. Вдруг там запрятано нечто, что жрет заблудившихся в лабиринтах случайных прохожих. На всякий случай я прятала взгляд от этого единственного в стене окна, боясь ненароком заметить что-то, чего мне замечать вовсе не следовало.
Кое-как доехав до Троицкого моста, я выдохнула и наконец-то осознала, что меня уволили самым постыдным образом. В первую очередь нужно поделиться этой новостью с мужем. Он отреагировал неожиданно ласково: «Любимая моя жена, пойдем сегодня в ресторан, какой хочешь, и отметим этот день, когда мы оба поняли, что тебе не нужно работать никогда в жизни».
Повеселев, я согласилась, предупредила няню, что мы вернемся поздно: «У нас с Алексеем Александровичем романтический ужин», и дома час потратила на то, чтобы сходить в ванную, намазаться маслами с сияющим пигментом, потанцевать голой у зеркала и одеться. Мы очень давно не выходили куда-то вдвоем, можно сказать, что это будет экспириенс для нас обоих. Я позвонила и забронила столик на двоих в новом ресторане Блинова на Фурштатской. Естественно, свободных мест не было: «Заведение недоступно до следующего вторника», — сухо сообщил управляющий, но стоило мне назвать свою фамилию, они сразу нашлись. А в общем-то хорошо, что я живу в Питере, подумала я, разве в Тбилиси меня знают на каждом углу? Кроме дома в Ксани я мало что помнила про Грузию и боялась, что меня тоже там никто не помнит. Дерьмово ощущать, что для России я недостаточно русская, а для Грузии во мне мало картвельского.