Анна Стюарт – Акушерка из Берлина (страница 3)

– Я? – Она покосилась на фопо, но та стояла возле двери, с кем-то разговаривая через решетку.

– Давай же, – поторопила Эстер. – Я должна перерезать пуповину.

Оливия протянула руки, и мать вложила в них младенца. Он был немного скользкий, но с очень мягкой кожей, а когда его ножки дернулись, ударив ее, Оливию охватил восторг.

– Он такой красивый!

– Правда же? – спросила Эстер, перерезая пуповину и кивая. – Ну а теперь можешь передать его мамочке.

Клаудия уже сидела; ей явно стало легче, когда она взяла малыша на руки и покрыла его личико поцелуями.

– Мой мальчик! Мой сладкий кроха!

Малыш выпятил губки, и когда Клаудия приподняла рубашку, присосался к ее груди. Клаудия поморщилась, но потом устроилась удобнее и затихла, лаская пальцами пушистые волосики у него на макушке. Ребенок удовлетворенно замурлыкал; его ручка лежала в материнской руке, и маленькие пальчики рефлекторно цеплялись за нее.

Оливия отошла, будто пытаясь в крошечной камере дать Клаудии подобие уединения, но не могла отвести глаз от новоиспеченной матери с ребенком.

– У тебя было так же? – прошептала она матери, которая проверяла плаценту. Эстер вздрогнула, и Оливия с удивлением поглядела на нее. – Я имею в виду, с мальчиками. С Морди и Беном.

– О! Я поняла. Да. Конечно. Первые мгновения с новорожденным – бесценны.

Эстер, похоже, разволновалась, и Оливия с любопытством уставилась на нее, но мать опустила голову и подошла к койке.

– Вы отлично справились, Клаудия.

Клаудия с трудом оторвала взгляд от малыша.

– Спасибо вам! Огромное спасибо. Без вас у меня бы не получилось.

– Ну что вы, конечно, получилось бы. Ребенок знал, что делать, так ведь?

Клаудия с улыбкой кивнула.

– Я назову его…

Но ее прервал стук открывающейся двери. Они все повернулись: офицер Штази вошел и смотрел на новорожденного.

– Мальчик, – кивнул он. – Очень хорошо.

Он протянул руки и забрал младенца у Клаудии так быстро и уверенно, что она не успела воспротивиться.

– Я прослежу, чтобы его поместили в хороший дом.

– Что? – воскликнула Клаудия. Офицер уже направлялся к двери, и она вскочила с койки. По ее ногам струилась кровь. Клаудия вцепилась в его руку. – Куда вы его несете? Что вы делаете? Это мой ребенок!

– Больше нет, – ответил офицер. Оливия в ужасе смотрела на младенца – розовый комочек на фоне черного пальто. – Вы признаны неблагонадежной, – продолжил офицер ровным голосом. – Ваша жизненная позиция вызывает сомнения. Мы не можем оставить ребенка в подобных условиях.

– Я неблагонадежная? – Клаудия, рыдая, упала на колени. – Я просто покрасила волосы… ради забавы. Это ничего не означает! Я в Союзе германской молодежи, я давала клятву… я хорошо воспитаю его, я обещаю!

– Боюсь, мы не можем вам доверять. – Офицер пожал плечами.

– Умоляю! – вскричала Клаудия.

Он уже направился к выходу.

– Нет.

Эстер шагнула вперед. В камере стало тихо. Она была невысокой, но голос ее прозвучал неожиданно гулко.

– Вы не можете забрать ребенка.

– Не могу? – Он прищурился.

Эстер тяжело дышала.

– Это насилие.

– Да как вы смеете! – взревел офицер.

Но Эстер не испугалась угрозы. Всем телом она дрожала от возмущения.

– Я уже видела это. Видела, как младенцев отрывают от матерей сразу после родов. Видела, сколько это причиняет боли и какой приносит вред. Нацисты забирали детей у их несчастных матерей. Мы не должны быть как они.

Она посмотрела на младенца в его руках.

– Не делайте этого снова.

– Вы переходите границы, акушерка. Эта женщина признана ненадежной.

– И все равно она его мать. Она его родила.

– Мы не будем жестоки к ребенку. Он будет в безопасности, и о нем хорошо позаботятся.

– Но…

– Акушерка! Ты сделала свою работу, а теперь дай мне сделать мою. Если эта женщина подтвердит свою благонадежность, то сможет родить другое дитя.

– Это не то же самое! – Слова вырвались у Эстер непроизвольно, будто от боли.

Офицер взглянул на нее пристально.

– А вы, акушерка Пастернак… уверены, что тоже благонадежны?

– Нет! – вмешалась Оливия. – Моя мама честная и преданная!

Он посмотрел на девочку.

– Тогда следите, чтобы так и оставалось.

С этими словами мужчина вышел, унося безымянного младенца. Эстер осела на пол рядом с Клаудией, и они зарыдали вместе.

Фургон высадил их на Альте Ладенштрассе, когда первые солнечные лучи уже упали на Сталинштадт. Оливия была как никогда рада вернуться домой; офицер коротко бросил им «спасибо» и умчался.

– Прости, что тебе пришлось это увидеть, Ливи, – сказала Эстер. – Но я очень благодарна тебе за помощь.

– Я рада, что ты не поехала туда одна, мутти.

Эстер сухо, нерадостно усмехнулась.

– Я бывала в местах и похуже, дорогая. Гораздо, гораздо хуже.

Вот она – суть маминой души. Оливия знала, в чем дело: в том возрасте, в котором она была сейчас, Эстер попала в это место. Оливия понимала, что тот опыт лег в основу ее личности, но сегодня мама открыла ей нечто новое – другую боль, которая уходила глубже, чем Оливия раньше считала.

Эстер поглядела на нее и грустно улыбнулась.

– Кажется, время пришло.

У Оливии сжалось сердце.

– Время для чего, мутти?

– Для правды. От начала до конца. – Она взяла Оливию за руку и подвела к скамье перед мемориалом. – Я собиралась рассказать тебе на восемнадцатый день рождения, киндхен, но, похоже, у Господа другие планы.

Она сделала глубокий вдох и еще раз улыбнулась Оливии.

– Ты знаешь, что родилась там? Знаешь, что твоя мама умерла, а тебя забрали, и мы нашли тебя в приюте и привезли домой?

Оливия кивнула. От нее не скрывали факта удочерения, и ей хотелось сказать, насколько она благодарна и счастлива быть частью семьи Эстер, но слова застряли у нее в горле. Впервые в жизни, она поняла, что на этом, похоже, история не заканчивается.