Анна Стюарт – Акушерка из Берлина (страница 2)
Фургон был разделен на пять миниатюрных камер: каждая с жесткой скамейкой и крюком для наручников. Дверцы камер хотя бы не запирались, поэтому она могла видеть маму, аккуратно усевшуюся в одной: спина прямая, колени вместе, руки крепко держат медицинский саквояж. С колотящимся сердцем Оливия попыталась уместиться в соседней, но поскольку была чуть ли не на голову выше матери, влезла с трудом. Оливия уродилась «ширококостной» – кукушонок в гнезде стройных, изящных ласточек, – но это, по крайней мере, означало, что длинными ногами она сможет держать дверцы открытыми и видеть мать.
– Куда мы едем? – спросила она.
– Скоро узнаем, дорогая.
Оливия неохотно кивнула. Никто в Восточной Германии не знал больше, чем ему было положено. Оно и к лучшему: государство все держало под контролем, а заботой отдельных людей было исполнять свой долг – когда прикажут. «
– О!
Она невольно охнула, потому что фургон резко затормозил. Раздался грохот раздвигающихся гаражных ворот, потом фургон снова дернулся и поехал, а ворота закрылись.
Эстер наклонилась и взяла Оливию за руку.
– С нами все будет хорошо, – повторила она.
Оливии было сложно в это поверить, потому что дверцы фургона распахнулись, и они оказались в пустом белом гараже, за которым начинался ярко освещенный коридор тюрьмы Штази. По обеим сторонам тянулись тяжелые металлические двери камер с мощными запорами и крошечными окнами, затянутыми решетками.
– Не смотри, – шепнула дочери Эстер.
Но устоять было невозможно, и Оливия успевала заметить в этих окошках силуэты людей на жестких койках без одеял. Офицер торопил их, уводя все дальше по коридору, и Оливии пришлось собрать все доверие к матери, чтобы продолжать идти за ними.
– Ну вот! – Офицер поднял руку: по коридору разнесся глухой стон. – Только послушайте! Разве есть повод поднимать столько шума?
– Это мы сейчас узнаем, – ответила Эстер. – Возможно, возникли осложнения.
Офицер пожал плечами. Остановившись перед одной из железных дверей, он трижды постучал в нее, и дверь открыла изнутри женщина в серо-зеленой форме народной полиции. Ее лицо кривилось в гримасе.
– Акушерка! – объявил офицер и подтолкнул Эстер в камеру.
– Наконец-то. – Фопо[1] взяла Эстер за руку. – С ней, похоже, что-то не то.
Оливия последовала за Эстер в тесную каморку и охнула при виде открывшегося ей зрелища. Заключенная была бледным подобием девушки – вряд ли старше семнадцатилетней Оливии, – с огромным животом и короткими, ослепительно-зелеными волосами. Она извивалась в муках, вися на наручниках, которыми была прикована к трубе, будто пыталась залезть на гладкую стену.
– И правда, что-то не так, – согласилась Эстер, устремляясь вперед. – Бедняжке нужно лечь.
– Невозможно, – отрезала фопо. – Она должна оставаться прикованной. Она представляет угрозу.
– С виду не скажешь.
– Возможно, вот только… – женщина покосилась на дверь, но офицер Штази уже ушел. Заключенная, у которой закончилась схватка, обмякла. Они услышали стук ботинок, удалявшийся по коридору.
– Вы вроде бы сильная, – Эстер окинула фопо глазами, – и моя дочь тоже. Мы справимся.
Фопо покосилась на Оливию, потом на узницу.
– Ладно, но если что случится – вам отвечать.
– Само собой.
Фопо расстегнула наручники, и девушка сползла на пол. Эстер бросилась к ней, кивком показывая Оливии помогать. Вдвоем они посадили заключенную на жесткую койку.
Она приоткрыла глаза и потерянно пробормотала:
– Я что, умерла?
Эстер улыбнулась.
– Наоборот, моя милая, вы вот-вот родите. Как ваше имя?
– Клаудия.
– Ну вот что, Клаудия, вы сейчас отдохнете, а потом… О, кажется, снова начинается.
Клаудия начала извиваться, но Эстер крепко держала ее. Она заглянула в перепуганные глаза:
– Дышите, Клаудия. Вот так: вдох через нос и выдох ртом. Хорошо. Не противьтесь боли, милая. Это ваше тело: оно раскрывается, чтобы выпустить ребенка. Дышите, да-да, правильно. Все в порядке.
Оливия отступила, смаргивая глупые слезы. Она не сводила глаз с матери, колдовавшей над Клаудией, которая по завершении схватки снова обмякла на койке.
– Отлично, – негромко сказала Эстер. – Давайте посмотрим, сколько еще осталось, хорошо? О, замечательно, уже совсем скоро, Клаудия. Вот почему так больно – ребенок почти готов выходить. Если будете слушаться меня, все сейчас закончится и малыш окажется у вас на руках.
Клаудия слабо улыбнулась.
– Жалко, что Франка здесь нет.
– Это ваш муж?
Она кивнула.
– Он хотел быть в этот момент со мной. Знаю, так не делается, но он очень хотел, говорил, будет правильно, если он сможет поддерживать, поддерживать… – Она всхлипнула, и новая схватка скрутила ее тело. Оставалось только терпеть и дышать.
Оливия поглядела на фопо, которая встала возле дверей, потом снова на Клаудию.
– Почему вы здесь? – спросила она шепотом.
Клаудия слабой рукой указала на свои волосы. Дернула зеленую прядь:
– Я отщепенка.
Оливия ахнула. Ей всегда говорили, что так нельзя – нельзя быть заметной, нельзя выделяться, – но она не думала, что за это сажают.
– Правда?
Девушка пожала плечами.
– Наверное. Я покрасила их просто забавы ради. Наша одежда такая скучная, и я подумала…
Оливия нахмурилась.
– Но вы должны были еще что-то сделать, чтобы оказаться тут. Наверное, вы…
– Оливия! – резко оборвала ее Эстер. – Сейчас не время для политических дискуссий.
– Да, мама. Прости, мама. – Она наклонилась к матери. – Но тут так ужасно, и…
– Ничего ужасного.
В голосе Эстер звенела сталь. Оливия сразу же замолчала. Ее мать обычно была такой спокойной, уверенной и любящей, что иногда Оливия забывала, через что той пришлось пройти.
– Извини, – сказала она снова.
Эстер тряхнула головой, будто отбрасывая прошлое, и улыбнулась.
– Не за что извиняться, дорогая. А теперь, пожалуйста, подай мне воду. И вон то полотенце. Похоже, уже показалась головка.
Обрадованная возможностью помочь, Оливия схватила то, что просила мама, и встала возле головы Клаудии.
Дети считались благом – об этом говорили повсюду: в школе, по радио, на плакатах. После войны мужчин не хватало. И когда-нибудь она тоже должна будет родить ребенка. Оливия поморщилась: сейчас ей совсем не хотелось думать об этом.
Клаудия вцепилась в свои зеленые волосы, извиваясь, будто ее рвали на части; Эстер спокойно гладила ее по спине и приговаривала, какая она молодец.
– Он выходит! Ребенок выходит, Клаудия. Тужься, еще разок!
Клаудия зарычала, как дикий зверь, а в следующий миг в камере появилась новая жизнь.
– Мальчик, – сказала Эстер, услышав первый младенческий крик. – У тебя мальчик, Клаудия. Сын.
Эстер уверенно держала младенца в своих сильных руках, и Оливия шагнула к ней – посмотреть. Ребенок был большой. Как, ради всего святого, Клаудия умудрилась его родить? Эстер протянула малыша Оливии.