Анна Стюарт – Акушерка из Берлина (страница 5)

– Осторожно, Кирстен, – крикнула Астрид, – или тоже плюхнешься лицом в пол.

– Лучше уж на спину, – усмехнулся один из парней.

– Йенсен, заткнись! – рявкнул на него Дитер, за что Кирстен вроде как должна была быть благодарна, но она слишком разволновалась, чтобы хотя бы обратить внимание. Почему они просто не уйдут?

Для нее стало большим облегчением, когда появилась фрау Мюнстер: скрестив на груди руки, она заявила компании, что кафе закрывается. Они потянулись к выходу, хохоча и обсуждая, в какой танцзал пойдут дальше, пока Кирстен уговаривала себя не слишком расстраиваться, что ее единственный партнер по танцам на этот вечер – вонючая старая швабра.

– Прости, что я упал, – сказал Ули чуть позже, когда они вышли на улицу и двигались к метро.

– Все в порядке, – улыбнулась она. – Они просто глупые студенты.

Ули предложил ей руку, как взрослый мужчина, и после секундного колебания Кирстен ее приняла. Был вечер пятницы, и центр Берлина кишел людьми: все шли на ужин, или в кино, или, как Астрид и Дитер, в один из многочисленных танцзалов, которыми изобиловал город, все еще восстанавливавшийся после войны. По-прежнему там и тут в рядах домов зияли промежутки, где упала бомба, а на многих стенах остались следы шрапнели, но новые здания росли как грибы, экономика была на подъеме, и Берлин наслаждался хорошими временами.

Кирстен огляделась по сторонам, радуясь зрелищу вечернего города. Берлин был точкой схода противоречий; политически его разделили надвое, но жил он общей жизнью. После войны русские взяли под контроль восточную половину Германии, а британцы, американцы и французы – западную. Со временем границы между секторами становились все строже: появлялись посты, заборы из колючей проволоки, патрули, и людям все труднее становилось свободно перемещаться туда и обратно.

Единственным исключением стал их чудесный город, Берлин. Как гитлеровской столице, ему была уготована особая судьба, и, несмотря на расположение глубоко в Восточной Германии, его тоже поделили надвое. Западный Берлин был связан с Западной Европой специальным шоссе и железнодорожными путями, а Восточный отделялся от него лишь формальной границей, проходившей по старым линиям районов.

Бернауэрштрассе, где жила Кирстен, была именно такой границей: люди на ее стороне находились в союзнической зоне, а на противоположной – например, тетушка Гретхен – в советской. Формально это имело значение, но в повседневной жизни на это старались не обращать внимания.

В результате те, кому не нравилась жизнь на Востоке, могли поехать в Берлин, пройти через город и сесть в поезд на Запад. Власти пытались вмешиваться – останавливали тех, кто нес подозрительно много багажа, разворачивали обратно, – но они мало что могли без настоящей границы, а кто в здравом уме станет строить такую поперек города? Так берлинцы продолжали жить собственной жизнью, свободно переходя из сектора в сектор и выбирая между рок-н-ролльными барами из красного кирпича в западной части и прокуренными мрачными заведениями в восточной – по своему желанию. В этот теплый майский вечер все они, казалось, высыпали на улицы.

– Может, выпьем где-нибудь колы, Ули? – внезапно предложила Кирстен.

Он ошеломленно уставился на нее:

– А мутти не будет волноваться?

Кирстен вздохнула.

– Боюсь, что да. Ладно, тогда идем домой.

Она повернулась к лестнице, ведущей в метро; музыка и разговоры вокруг сразу же стали тише.

– Но мы могли бы, – воскликнул Ули, – если ты хочешь. Я имею в виду, я не против. Я…

– Все в порядке, Ули. Я все равно очень устала.

Он встревоженно поглядел на нее, и Кирстен ласково пожала его руку. Ули часто волновался – он во многом был ее противоположностью. Кирстен родилась блондинкой с голубыми глазами, а у него были темные волосы и глаза цвета дубовой коры. Он был худее ее, особенно теперь, когда быстро рос, и хотя мог со временем стать красавцем, сейчас выглядел тощим и неловким. Но все равно милым.

– Идем, – позвала она, когда подошел поезд. – Кстати, какое животное ты сейчас?

Он с признательностью улыбнулся. Это была их игра с самого детства, когда мама, Лотти, регулярно водила обоих в Берлинский зоопарк. Зоопарк они считали своим любимым местом во всем городе и могли часами торчать там, заглядывая в клетки с обезьянами или прижимаясь носами к стеклу вокруг домика бегемотов. Они придумали игру «каким животным ты сейчас хочешь быть» и выбирали жирафа, оказавшись в толпе, гиппопотама, если проводили день на пляже у одного из озер в окрестностях Берлина, или обезьяну на детской площадке. Однажды Ули за воскресным обедом схватил с блюда куриный скелет и сказал, что хочет быть стервятником, но Лотти накричала на него: мол, в Германии и так достаточно стервятников, большое спасибо, – и он больше никогда этого не повторял.

– Хочу быть колибри, – ответил Ули.

– Птицей? Почему?

– Потому что они яркие и красивые. Будь я таким, пригласил бы тебя потанцевать.

Она рассмеялась.

– Мы можем потанцевать дома.

– Точно! – обрадовался Ули. – Может, мутти достанет бабушкин граммофон и поставит одну из старых дедушкиных пластинок со свингом.

– Звучит потрясающе.

Кирстен снова улыбнулась брату и постаралась не представлять себе, как Дитер с Астрид и их классные друзья танцуют где-нибудь в «Ванне» или «Эдеме».

– А ты кем бы была? – спросил Ули.

– Прости?

– Животным, дурочка – какое животное ты сейчас?

– О, ясно. Ну, я бы выбрала морского котика. Чтобы люди приходили смотреть, как я делаю разные фокусы.

Ули нахмурил брови.

– Это еще зачем?

Она пожала плечами.

– Ради денег, наверное. Ты не хотел бы разбогатеть, Ули?

– Пожалуй.

– Когда-то мы были богатыми. Ну, ты знаешь. Во время войны.

– Да, но это было нацистское богатство, добытое ценой страданий других.

– Ш-ш-ш! – Кирстен в ужасе зажала ему рот рукой.

– Это не значит, что мы с тобой такие же, – пробормотал он сквозь ее пальцы.

– Знаю! Но все равно… не стоит говорить об этом вслух. Пусть даже это правда.

– Конечно, правда, – прошипел он. – Ты же видела форму, в которой фати снят на фото.

– Да, но тогда все носили такую форму. Была же война.

– Но не форму «Мертвой головы».

– Чего?

– Погляди на его фуражку, которая лежит у нас дома, – там череп и кости. Это символ эсэсовцев.

– Это кто такие?

– Серьезно? Ты не знаешь?

Она наморщила нос.

– И не хочу знать. Все это в прошлом, и нам лучше о нем забыть. Германия сейчас – это промышленность, и спорт, и…

– Зоопарки? – подсказал Ули.

Он пытался ее отвлечь, Кирстен понимала, но это ведь Ули поднял эту чертову тему. Кирстен мало что знала о нацистах – в школе войны почти не касались, – но догадывалась, что эсэсовцы были гитлеровской элитой. Это они управляли гетто и концлагерями. Ей расхотелось танцевать. Расхотелось даже пить какао, которое Лотти наверняка уже приготовила для нее, или рассказывать, как прошел ее день. Теперь ей хотелось просто свалиться в кровать и заснуть.

– Наша остановка, Кирсти. Мы почти дома.

Брат продолжал опасливо коситься в ее сторону, и Кирстен постаралась быть с ним терпеливой, пока они шли по Бернауэрштрассе к дому 106. Стремясь скорее укрыться в своей спальне и мечтать о том, как Дитер пригласит ее на танцы, она взбежала по лестнице к их дверям на первом этаже и с облегчением вступила в прихожую. И тут же облечение исчезло: из гостиной доносились голоса.

– У мутти что, гости? – шепотом спросила она Ули.

– Не знаю. Может, это тетя Гретхен?

Они замерли, прислушиваясь, а потом обеспокоенно переглянулись – голос был низкий, хриплый и совершенно точно мужской.

– Мутти? – позвала Кирстен, неуверенно подходя к гостиной.

– Кирстен? Это Кирстен?

Дверь широко распахнулась: на пороге стоял высокий светловолосый мужчина в поношенной рубашке, обтягивающей его мускулистые плечи.

– Вот это да! – воскликнул он, раскрывая ей объятия. – Слушайте все – ваш папочка дома!

Глава третья