Анна Солейн – Свадьбы не будет, светлый! (страница 16)
Кажется, Лайтвуд ни перед чем не остановится. Но зачем ему это? Какой мотив?
Погрузившись в свои мысли, я не сразу заметила, что у меня на пути выросла уже знакомая мужская фигура с ножом в руке, на лезвии которого отражался свет луны.
Замерев на несколько секунд, мужчина опустил нож.
– Опять ты, – досадливо проговорил он.
– Может, следующей ночью повезет. Ты, главное, не отчаивайся. И поувереннее! Нож побольше возьми, – с сочувствием произнесла я и аккуратно обогнула его, направляясь к особняку Даркморов.
Мне нужно было отдохнуть.
И информация. Много информации.
Едва дойдя до собственной спальни, я упала на кровать и забылась тревожным сном, в котором присутствовали Лайтвуд, лилии и почему-то Ренфилд, который высаживал их на матушкиной клумбе, предварительно выкрасив в алый цвет.
Проснулась я от немелодичного бренчания и пропитого, но очень вдохновленного голоса, выводящего: «В дале-е-еких земля-я-ях, во времена давние-е-е, жил ба-а-ард оди-и-ин…»
Я накрыла голову подушкой и застонала. Лайтвуд!
Неужели опять прислал менестрелей?!
Ну все.
Где мой нож?!
Мог бы прислать, что ли, кого-то, кто петь умеет… Он же светлый, должен быть милосердным. Я наскоро оделась в любимое просторное платье из черного кружева – как же удачно все-таки, что я не светлая. Одежда темных всегда шилась так, чтобы мы могли надевать и снимать ее сами безо всяких проблем. К примеру, мы не носили тяжелых каркасных подъюбников и уж точно не надевали корсетов.
Хотела бы я посмотреть на того мужчину, который скажет темной, что ее талия – недостаточно узкая, а грудь – недостаточно пышная. Вероятно, он бы даже фразу эту не закончил, а его останки родня долго собирала бы по окрестностям.
Закрепив пушистые после сна волосы рубиновой заколкой, я побежала вниз по лестнице, горя праведным гневом и желанием порвать лорда Лайтвуда на сотню маленьких светлых магов.
«О любви-и-и спою я тебе-е-е…»
Голос менестреля на первом этаже был слышен еще лучше.
Проклятый, помоги.
Еще всего лишь двенадцать часов утра!
Кто же поет в такую рань? Это даже для темных слишком жестоко.
Обычно темные были ночными жителями – наша магия отлично сочеталась с лунным светом, но блекла при дневном. Так что вставали раньше полудня мы редко. Отец – исключение. Он все-таки был Верховным и носился по делам в любое время суток.
– О, ты уже проснулась, моя маленькая плотоядная рыбка! – радостно поприветствовала меня матушка, которая чинно попивала утренний чай в столовой.
Уж слишком чинно. Присмотревшись, я увидела торчащие из-под тяжелой длинной занавески мужские ботинки. Ага.
Значит, скоро в особняке будет пахнуть жареным – когда отец придет и увидит очередной матушкин адюльтер.
А он увидит, иначе какой смысл в адюльтере?
Пожалуй, стоит убраться из отчего дома подальше на некоторое время.
– Как прошло твое ночное свидание с лордом Лайтвудом? – крикнула матушка.
– Отвратительно, – буркнула я, дергая на себя входную дверь особняка.
Она подалась с ужасным скрипом, но даже он не смог заглушить довольного матушкиного:
– Прекрасно, дорогая! Я так рада за тебя!
Темные! Уверена, от моего ответа здесь ничего не зависело. Если бы я сказала, что Лайтвуд меня расчленил, матушка ответила бы что-то вроде: «Надо же, какой интересный вариант для свидания!» Все-таки моя помолвка с Лайтвудом была очень выгодна для них с отцом.
К тому же, предложив помощь или показав обеспокоенность, матушка бы меня унизила: предположила, что я сама не могу справиться, что я… слабая.
Насколько я знала, у светлых все было совсем по-другому: для них не зазорно предлагать и получать помощь, даже признаваться в своей слабости – считается достойным поступком. Ведь для этого нужна смелость! Оказывается.
По крайней мере, нам так говорили в АТаС на курсе «Светлые маги: история, принципы и особенности». Насколько я знала, у светлых был такой же предмет, только рассказывали там про темных.
Однажды на собрании адептов кто-то предложил Лайтвуду вместо нудных занятий устроить вечеринку и там перезнакомиться поближе, а заодно узнать все из первых рук, но Лайтвуд ответил, что ему пока дороги стены академии и доверие родителей светлых, которые отдают ему в руки своих чад. Не проведешь его, увы.
Замерев на пороге особняка, я огляделась.
Менестрель стоял у крыльца и на этот раз был один. В руках у него была мандолина, издающая звуки, подозрительно похожие на те, с которыми лезвие ножа скользит по стеклу.
Сбежав вниз, я уставилась на него, прикидывая, какое заклятье тут лучше применить. Может, натравить на него летучих мышей? Заставить покрыться бородавками? Забросить за шиворот ядовитого паука?
Ладно, с этим можно будет разобраться позже.
Увидев меня, менестрель вздрогнул, ударил рукой по струнам особенно немузыкально и, зажмурившись, продолжил петь:
– Любо-о-овь спосо-о-обна миры меня-я-ять…
– Где Лайтвуд? – выпалила, подлетая к менестрелю и вырывая у него из рук мандолину.
Струны взвизгнули.
– М-м-мисс Медея…
– Где он?! Что ему нужно? Зачем он опять тебя прислал? Отвечай! Иначе всю жизнь заикаться будешь!
– Он меня не посылал, мисс Медея!
Я опешила.
– Что? А кто тебя послал?
– Я-я-я…
– О, доченька, это ко мне! – прозвучал матушкин голос. – Верни музыканту его инструмент. Продолжайте, прошу вас! Вы, кажется, пели о любви? Давайте сначала.
Я обернулась и увидела родительницу, стоящую на крыльце. Она деловито поправила декольте черного приталенного платья, отбросила с груди тяжелую волну волос и отпила немного чая, бережно сжимая пальцами чашку из костяного фарфора.
– Ты не от Лайтвуда? – прищурившись, спросила я.
– Нет! – затряс головой менестрель. – Я от… тайного поклонника леди Даркмор, плененного ее красотой.
Обернувшись, я увидела матушкину благосклонную улыбку.
– Прошу вас, продолжайте! Мой муж скоро вернется, будет так… неловко, если вы столкнетесь.
Менестрель, торопливо и нервно кивая, отнял у меня мандолину, откашлялся и снова затянул свою песню.
– Удачи, – пожелала я ему.
Судя по довольной улыбке матушки, отец вернется раньше, чем менестрель рассчитывал.
И вряд ли будет в восторге.
Уперев руки в бока, я нахмурилась.
То есть Лайтвуд не отправлял менестреля. Это, безусловно, хорошо.
Но слегка обидно. Я уже… настроилась. Этот светлый меня с ума сведет!
Поднеся к лицу правую руку, я поморщилась: белое кольцо красовалось на безымянном пальце и – я попыталась стащить его – по-прежнему не желало сниматься.
– Приятно видеть, что вы по мне скучали, мисс Медея, – прозвучал ужасно знакомый низкий и обволакивающий голос, шелковый и нежный, как внутренняя обивка гроба.