Анна Соколова – Чужими голосами. Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны (страница 23)
Внимание, которое советская власть уделяла институтам литературы и чтения в послереволюционную эпоху, сложно переоценить. Страна, стремительно учившаяся читать, нуждалась в массовой литературе, производство которой было в 1930‐х годах успешно встроено в рамки деятельности Союза советских писателей и оформлено в границах «социалистического реализма». Последний стал, по выражению Е. Добренко, «институцией по производству социализма»[265], но важнее для нашей темы, что в более общем смысле соцреализм являлся в эпоху первых советских десятилетий вполне успешной формой массовой культуры. В полной мере это относится к художественной литературе: «Произведения соцреализма активно „потребляли“. Романы читали»[266].
В подобном контексте при изучении социальной памяти о крестьянских восстаниях в советское время стоит уделять особое внимание культурной памяти — особенно существующей в литературной форме. Речь идет в том числе о массовой по своим тиражам соцреалистической литературе. Соцреализм, без сомнения, оказал значительное влияние на советское общество и на существовавшие в нем формы памяти. Фундаментальные работы таких исследователей, как К. Кларк[267] и Е. Добренко[268], предложили анализ формы и характера соцреалистических произведений, а Т. Воронина показала, сколь значительным может быть влияние «соцреалистического историзма» на способы памятования как советских людей, так и наших современников[269]. В нашем случае сам факт наличия известного текста о событии может оказаться важным для поддержания памяти о нем.
Таким образом, братоубийственный характер Гражданской войны (частью которой, без сомнения, являлись крестьянские восстания) и жесткая репрессивная политика победителей способствовали минимизации устной коммуникации на эту тему. С другой стороны, в советских условиях особую роль приобретал факт распространения массовой литературы о событии. Эта литература могла не только предлагать вариант восприятия прошлого со стороны победителей и формировать культурную память, но и способствовать коммуникации о событии в принципе. Становилось более ясным, как говорить и вспоминать, пусть и в определенном режиме воспоминания. Формировались те символические конструкции, которые могли усваиваться людьми в процессе социальной коммуникации об этих событиях (то есть «символические медиаторы»).
Конечно, роль соцреалистических текстов в разные периоды советской эпохи менялась. Можно, например, предположить, что с течением времени их влияние на восприятие прошлого могло снижаться. К тому же в позднесоветское время больший охват и значение приобретали радио и кино. Но все же даже в 1960–1980‐х годах роль литературы в формировании образов прошлого явно была очень заметной. Подтверждают это и истории наших современников о позднесоветской эпохе, зафиксированные в интервью. Так, один из респондентов из Тамбовской области уточнил, что стало для него в советское время источником информации о восстаниях:
Что касается частных бесед с родными о прошлом, то вряд ли какие-либо советские институты были способны напрямую задавать их содержание и таким образом формировать их различия в разных регионах. Влияние здесь было возможным скорее через создание (с одной стороны) социально престижных тем и (с другой стороны) тех тем, публичный разговор о которых казался опасным и неуместным. Показательно, что в интервью респондентки, которая в детстве была непосредственным свидетелем событий восстаний, рефреном повторяется мысль, что события восстаний и Гражданской войны не стоит вспоминать — слишком уж тяжелым было время: «Революция, дак сосед с соседом. <…> Так зачем поминать это, не надо. <…> У нас нечем хвастаться, я не видела хорошей жизни. <…> Да старо, че ж это старое поминать <…> А не просто там немец, вот это война была немец, а тогда сосед с соседом воевали. <…> Это и вспоминать не надо»[272]. В целом эта позиция очень похожа на то, как многие другие респонденты описывали общение со свидетелями восстания — последовательный уход от разговора о событиях этого времени, нежелание о них говорить.
Для указания на региональные различия важнее, что процитированные выше рассуждения респондента о литературе имели место именно в Тамбовской области. В Тюменской области в это же время ситуацию знакомства с местным крестьянским восстанием через массовую художественную литературу представить было практически невозможно. Массовая советская литература на тот момент еще обходила вниманием одно из этих двух крестьянских восстаний.
В 1930‐х годах в СССР было издано как минимум два романа, посвященных событиям «кулацко-эсеровского мятежа» против советской власти на Тамбовщине, — «Одиночество» Николая Евгеньевича Вирты[273] (Карельского) и роман «Княжий угол» Николая Корнеевича Чуковского[274]. Оба писателя, представители одного поколения, смогли сделать довольно успешную карьеру в советской литературной системе. Так, Н. Е. Вирта стал многократным обладателем Сталинских премий (в том числе за роман «Одиночество»)[275]. Н. К. Чуковский также был не просто широко издававшимся в стране автором, но и «неоднократно избирался в руководящие органы Союза писателей»[276].
Впервые текст «Одиночества» Н. Е. Вирты был опубликован в журнале «Знамя» в 1935 году. Это был «дебют» писателя, известного ранее лишь по нескольким рассказам. Как указывает С. Ю. Костылева, текст был напечатан в этом влиятельном издании, «имевшем в середине 1930‐х годов военно-патриотическую ориентацию», при поддержке главного редактора издания В. В. Вишневского[277]. В 1936 году произведение вышло отдельным изданием[278]. Роман «Одиночество» был довольно благожелательно встречен советской критикой[279], а в 1941 году писателю была присуждена Сталинская премия. Позднее Вирта написал также романы «Закономерность» (1938)[280] и «Вечерний звон» (1951)[281], которые были объединены общими героями и выстроены вокруг истории крестьян Сторожевых. Из этой трилогии «Одиночество» стало самой популярной книгой.
Этот роман переиздавался десятки раз и подвергался активному редактированию со стороны автора на протяжении трех десятилетий. Интересно, как писатель в одном из интервью пояснял переработку текста своего второго романа «Закономерность»: «Закончив его, поставив последнюю точку, я через некоторое время все же подверг его коренной переработке. Под влиянием событий текущего года многое, что было в первом варианте в тени, выступило на первый план и вытеснило то, что стало сегодня менее значительным. Возник по существу новый роман в тридцать печатных листов»[282]. Потребность в постоянном переписывании и уточнении текста, вероятно, была связана не только со стремлением его литературного совершенствования, но и с попыткой сделать текст соответствующим «текущим событиям». В советском обществе этого времени было совершенно очевидно, как сформулировала одна из читательниц «Одиночества» на вечере в Доме советских писателей, что «слово на данном отрезке времени является наиболее сильным оружием», а потому важно было, чтобы писатель «чрезвычайно остро отточил это оружие и правильно его применил»[283].
Начинался роман «Одиночество» при первом издании предложением, которое сразу отчетливо локализовывало место действия: «Холод, мерзость, трусливый шепоток, гнусь — губернский город Тамбов. Осень семнадцатого года…»[284] В более поздних редакциях романа эта фраза менялась[285], менялась даже указанная дата начала действия[286], но отчетливый акцент на месте действия сохранялся. Будущий писатель родился в Тамбовской губернии в семье сельского священника, расстрелянного красными в период Антоновского восстания. Таким образом, связь писателя с регионом была непосредственной. У многих ключевых персонажей «Одиночества», вероятно, существовали реальные прототипы — как указывал сам Вирта, «все люди, населяющие эту книгу, исторические лица, которые в те годы я видел в доме моего отца»[287].
Количество правок в романе, как указано выше, было значительным. Так, например: «В новой редакции 1957 года автор сделал около двух тысяч исправлений, и это после того, как он в 1938 году значительно переделал свой роман»[288]. С. Ю. Костылева подробно анализирует направления и характер редактуры романа «Одиночество», причины которой лежали не только в литературной, но и в общественно-политической плоскости. Так, например, показательно, что если «в редакции 1935 года такие фигуры, как В. А. Антонов-Овсеенко, М. Н. Тухачевский, М. И. Калинин, М. Д. Чичканов, только мелькают, автор лишь констатирует их деятельность и роль в восстании»[289], то позднее акцент на известных руководителях подавления антоновского движения усиливается. В ходе правок романа также произошел переход от таких обобщающих категорий ранней редакции, как «крестьянский бунт» и «крестьянская война», к более идеологически выдержанному «эсеро-кулацкий мятеж»[290]. Вскоре после написания «Одиночества», в 1937 году, Н. Е. Вирта на основании романа создал пьесу «Земля», которую поставили во МХАТе[291] и нескольких других театрах[292]. Как указывает С. Ю. Костылева, пьеса «с неизменным успехом многие годы шла на сцене МХАТ в постановке В. И. Немировича-Данченко»[293]. В 1938 году состоялась премьера оперы «В бурю», созданной на основании романа[294].