Анна Соколова – Чужими голосами. Память о крестьянских восстаниях эпохи Гражданской войны (страница 25)

Важно, что при всей идеологической ангажированности советских романов их восприятие читателями-современниками могло происходить совершенно в разном ключе. Если читать в общем комплиментарные по настрою критику и обсуждения «Одиночества», то может показаться, что идеологический посыл романа совершенно понятен и ясен: «Враги показаны в нем убедительно без схематичного упрощения и без любования их бандитской удалью, как это иногда бывает у наших писателей»[322]. Правда, даже при доброжелательном восприятии читатели могли указывать, что верный посыл не до конца отточен или неудачен по форме и подаче («Хочется читать легкое, проникнутое чувством бодрости и красочности произведение»[323]) или даже скрывает внутри себя политические «ошибки». Но заметно усложняют картину восприятия текстов «обвинительные» отзывы на романы, которые уже упоминались выше. Они демонстрируют, что читатели легко могли видеть в «Одиночестве» посылы диаметрально противоположные коммунистической идеологии (в духе: «настроения кулацкой верхушки тамбовщины возведены в абсолют» — или: «идеализации Антонова как народного вождя»). Отзывы эти, разумеется, могли быть ангажированы. Но ведь большая часть читателей романа и вовсе оказывалась безголосой — мы вряд ли уже когда-либо будем иметь возможность услышать их мнение. Среди них могли быть как однозначно просоветски настроенные люди, так и те, кто в большей или меньшей мере критически воспринимали победившую в Гражданской войне власть. Но читать какую-то иную литературу о событиях восстания, кроме одобренной советской властью, у большинства, разумеется, не было возможности. Что они «видели» в «Одиночестве» — исключительно апологию победившей стороны или тайные симпатии к восставшим? И снова вряд ли возможно найти однозначный ответ на этот вопрос. Но возможно реконструировать то, что они могли увидеть в тексте. И шире — понять спектр того, о чем произведение может позволить вспомнить и поговорить. В этом смысле процитированные (разумеется, вполне лояльные советской власти) отзывы на «Одиночество» позволяют предположить, что роман мог вызывать самые разные, не всегда пробольшевистские ассоциации и образы. А значит — потенциально способствовал началу разговора о событиях тех лет. К тому же книга оказалась полна упоминаний бытовых и символических деталей, которые могли быть соотнесены с опытом очевидцев восстания. В качестве примера можно указать на возникающий в «Одиночестве» образ вооруженных людей, которые едут на лошадях без седел, усевшись на подушки: «Каждый из этих людей имел плетку и коня; на спинах многих лошадей красовались подушки, голубые и розовые, — из них лезло куриное перо»[324]. В интервью, взятых в Тамбовской области, периодически всплывал этот же образ: «А что я могу хорошего сказать, если они все подушки, все это дело, они были голодные, все зерно у нас тоже повытряхивали, подушку себе под это, и поскакали»[325].

В большинстве интервью сложно однозначно установить, имеем ли мы дело с воспоминаниями, переданными устно, либо с пересказом прочитанного или же увиденного в кино. Но само это разделение через 100 лет после событий нередко теряет свой смысл. Речь может идти о том, что чтение книги могло навести на воспоминание о том, что видел сам или слышал от очевидца. Социальная и культурная память оказываются уже крепко, иногда почти неразделимо связаны. Здесь нельзя не упомянуть о том, что сегодня многие исследователи культурной памяти вслед за А. Эрлом и А. Ригни акцентируют внимание на роли в создании представлений о прошлом «медиации» (mediation), то есть посредничества между человеком (читателем, слушателем и пр.) и опытом ушедшего[326]. Ригни отмечает общую закономерность: чем больше времени проходит с момента события, тем большую роль играет медиация[327].

События Тамбовского восстания продолжали оставаться важной темой для советской массовой литературы и кино и в более поздние периоды. Помимо переизданий романов, о которых говорилось выше, появились и новые. Так, в 1965 году был напечатан роман А. В. Стрыгина «Расплата»[328], который позднее, в 1967 году, был переиздан в выходившей огромными тиражами «Роман-газете»[329], что существенно расширило его аудиторию. Позднее «Расплата» переиздавалась несколько раз, а в 1969 году была опубликована одноименная пьеса[330]. Новая волна интереса к Тамбовскому восстанию среди литераторов обозначилась в конце перестройки с выходом романа «Оккупация» Е. З. Елегечева в 1991 году[331]. Не менее важным для позднесоветского времени кажется появление художественных фильмов об Антоновском восстании. По роману Вирты «Одиночество» вышла одноименная кинокартина (1964), а затем появился художественный фильм «По волчьему следу» (1976), опирающийся на воспоминания Г. И. Котовского. В перестройку и постсоветскую эпоху продолжалось создание разнообразных художественных текстов и других произведений, связанных с Тамбовским восстанием. Пожалуй, одним из наиболее заметных оказался художественный фильм А. С. Смирнова «Жила-была одна баба» (2011).

В то время как в 1930‐х годах появились романы о Тамбовском восстании, заметных опубликованных литературных произведений о Западно-Сибирском восстании не было. Позднее ситуация менялась, однако и в позднесоветское, и в перестроечное время события Западно-Сибирского восстания были существенно меньше представлены в советской массовой литературе и кинематографе, меньшей была и аудитория опубликованных произведений.

В 1960‐х и 1970‐х важную роль в актуализации событий крестьянских восстаний в советской культуре сыграли юбилеи революции и обращение власти и писателей к революционной эпохе как к своеобразному «мифу основания» Советского государства и общества. Например, именно в 1967 году в нескольких номерах «Тюменской правды» были опубликованы отрывки из документальной повести В. Василькова «Пора февральских метелей»[332], были и другие тексты[333]. Но особенно заметной вехой в Тюменской области стало появление романа «Красные петухи» К. Я. Лагунова[334]. Хотя этот роман, в отличие от «Одиночества» Вирты, не вошел в канон соцреалистической литературы, он получил определенную известность у читателей. Судить об этом можно по отдельным сохранившимся письмам читателей советского времени[335]. По всей видимости, писем было существенно больше, поскольку на обсуждении романа в секции редакционного совета при редакции «Художественная литература» упоминалось о том, что после публикации «пошла большая почта»[336]. Во время полевой работы в 2018 году в Тюменской области имя писателя также не раз всплывало в рассуждениях респондентов. И все же вряд ли можно говорить о существенном влиянии романа на широкий круг советских читателей — известность текста была крайне ограниченна. Не случайно в разговорах о Западно-Сибирском восстании приходилось сталкиваться с тезисом о том, что для актуализации памяти о восстании необходимо яркое произведение, «как „Тихий Дон“ Шолохова». Большинство респондентов не видят тексты Лагунова как способ увековечить память о восстании, включить ее в большой общенациональный нарратив. Возможно, важную роль тут сыграл тот факт, что тексты К. Я. Лагунова, как и ряда других писателей этого периода, предлагали свои художественные образы восстания значительно позднее. Опубликованные 30 и более лет спустя после многих «канонических» романов о Гражданской войне и восстаниях, они оказываются смещенными на периферию актуальной для большинства читателей рефлексии.

В 1977 году К. Я. Лагунов попытался предложить пьесу о восстании МХАТу, где за несколько десятилетий до этого с успехом шла «Земля» Н. Е. Вирты. Но пьесу тюменского писателя не взяли[337]. Правда, удалось поставить ее в Областном драмтеатре[338]. Неудачным оказалась и предпринятая уже в 1990 году попытка К. Я. Лагунова снять по сценарию, основанному на романе «Красные петухи», двухсерийный фильм «В порядке боевого приказа»[339]. Кроме «Красных петухов» писатель планировал издать также историко-документальный очерк «Двадцать первый». Интерес к изданию очерка проявил главный редактор «Нового мира» А. Т. Твардовский. Хотя работа по подготовке публикации шла полным ходом[340], в 1970 году Твардовский был смещен с поста главного редактора «Нового мира» и публикация очерка не состоялась. Как утверждал К. Я. Лагунов, несмотря на это, Твардовский сохранял интерес к данному тексту и некоторое время оставалась надежда на публикацию в другом издании:

На съезде российских писателей в 1970 году Александр Трифонович сказал мне:

— Не огорчайтесь. Не все потеряно. Пусть рукопись остается у меня, я постараюсь ее обнародовать. Как-никак, а все-таки я — Твардовский…[341]

Правда, и это не удалось — вскоре А. Т. Твардовский тяжело заболел. Новая возможность частичной или полной публикации собранных К. Я. Лагуновым материалов возникла в 1971 году. На этот раз интерес к тексту проявил А. И. Солженицын, который в своем письме предложил предоставить ему рукопись «для использования в любой той мере, которую Вы мне назначите» и был готов обеспечить для нее «публичность, как только появятся первые условия для этого»[342]. Но К. Я. Лагунов этим предложением не воспользовался. В итоге публикация произошла уже на излете советской эпохи[343].