Анна Ситникова – Девочка, с которой случилась жизнь. Книга 1 (страница 62)
– Извини, не стоило…
– Ничего страшного, я его совсем не знаю, так что никаких страданий.
– Это так тяжело, когда семья неполная.
– Не знаю, я лично не очень это замечаю. У меня замечательная мама, мне ее хватает. Конечно, в свое время мне очень хотелось иметь отца. Когда я была маленькой, всегда хотелось похвастаться большим и сильным папой, как делали все дети. Но ничего, этот этап уже пережит, так что он упустил свой шанс.
– Ясно. Молодец у вас мама: вас четверо, а она одна, и все равно справляется.
– Точно. Хотя ей и тяжело справляться с нашим внезапно расширившимся семейством. Поменьше бы мозгоедства с ее стороны – и не было бы ей равных.
– Куда же без этого.
– Да уж. – Я задумалась над съедавшим меня вопросом и решила рискнуть: – Саймон, мы же друзья?
– Ничего себе, как резко ты меняешь темы, – улыбнулся парень. – Да, конечно, друзья. Я думал, мы давно это выяснили.
– Ага. И раз уж мы друзья, то можем всем друг с другом делиться. Верно?
– Конечно.
– И должны все друг другу рассказывать?
– Ну, слово «должны» в этом контексте мне не особо нравится, но да, смысл именно такой. А что такое?
– Расскажи тогда и ты мне о своей семье, – аккуратно попросила я, боясь, что Саймон опять разозлится. – О своей маме.
– Ну, о ней я могу говорить часами. – Он нисколько не помрачнел, даже напротив, расплылся в улыбке еще больше. – Ты хочешь слушать?
– Очень хочу.
– Ладно, расскажу, раз уж тебе интересно.
Саймон замолчал на несколько минут, наверное, собираясь с мыслями, а я его не торопила. Мы уселись в одну из беседок, освещенную тускловатым светом фонаря. Было уже темно и совсем холодно, так что от дыхания даже шел еле заметный пар. Саймон сел напротив, и я залюбовалась тем, как красиво торчат волосы из-под его черной шапки.
– Моя мама была необыкновенной, – наконец заговорил он. Я вся превратилась в слух, не хотелось ничего пропустить. – Она работала в городе. С простого секретаря поднялась до директора агентства. Они занимались раскруткой музыкальных звезд. Она очень любила музыку. Таких агентств, наверное, тысячи, вот и у моей мамы было свое такое в Нью-Йорке, и еще несколько филиалов в других штатах. Она была очень даже неплохим рекламщиком с нужной для этого бизнеса деловой жилкой. Деньги плыли рекой, никто не жаловался, но и работать приходилось очень много.
Я внимательно следила за тем, как Саймон говорил, как менялся в лице. Сейчас он не смотрел на меня, а разглядывал столик в беседке, ковыряя в нем дырки.
– Там, в городе, она и с отцом познакомилась. Он полицейским работал в Нью-Йоркском отделении полиции. Ну, а потом что? Все, как обычно: дом в пригороде, свадьба, дети. Отец перевелся в местное отделение, а мама не могла, поэтому каждый день ездила на работу в Нью-Йорк. Несмотря на такие нагрузки, она всегда находила время для нас с Грегом.
Признаться, я ее обожал. Бывало, что мы часто оставались вдвоем на несколько дней, и, поверь, это были самые счастливые дни в моей жизни. Мне никого больше не надо было иметь рядом, лишь бы она была. Друг друга мы понимали с полуслова, в общем я в ней души не чаял. Пока… – Он замолчал, нахмурившись, и отвернулся от меня. Моя рука сама протянулась к его руке, которая все еще расковыривала деревянный столик. Такой киношный жест, но, как мне показалось, для него было самое время. Саймон не ожидал и даже слегка вздрогнул, поднял голову и взглянул мне в глаза. Что-то странное, но я не смогла выдержать этот его взгляд, и сама стала смотреть на столик, лишь крепко держа его руку в своей.
– Она умерла от рака, – продолжил Саймон, взъерошив волосы под шапкой свободной рукой, и снова стал смотреть на расковырянные дырочки. – История стара как мир. Но никто не ожидал такого. Не было никаких симптомов, по крайней мере мы с Грегом ни о чем и не догадывались. Совсем маленькими были, глупыми. Потом отец рассказывал, что она пробовала лечиться, истратила кучу денег, проходила химию, только вот ничего не помогло. И, знаешь, что самое удивительное? До самой смерти она выглядела здоровой. Говорят, что рак превращает людей в немощных и некрасивых, но мама… она не изменилась совсем. Даже парик… я до последнего не думал, что это парик, а нее ее волосы. До сих пор помню ее лицо… Ну, ты же видела фотографии – она была такой красивой, невероятно красивой.
– Да, очень…
– Нам должно было исполниться семь. Был декабрь. В начале месяца мы отметили день рождения отца. Это последний праздник, на котором ей удалось побывать. До наших с Грегом дней рождения в середине декабря она уже не дожила. Один день. Один долбаный день не дожила. Мама умерла ночью. Мы спали, и вдруг приехала скорая с сиреной и яркими мигалками. Отец велел сидеть в комнате, пока медики пытались ее реанимировать прямо на месте. Вот мы с Грегом и сидели, ничего не понимая, в темной комнате, освещаемой лишь мигающими маяками скорой. Уже ничего нельзя было сделать, ее не спасли. Она умерла дома на кровати. Потом ее увезли, и мы остались одни. Отец зашел к нам в комнату, лишь когда все стихло, по дому перестали ходить и кричать люди, а машина скорой уехала вместе с мамой. Он пытался что-то соврать, ну, как это водится, говорил, что маме пришлось уехать, что срочные дела… Только вот почему-то я все понял. Сам не знаю, но когда посмотрел на кровать, на которой она спала всего несколько минут назад, все стало ясно. Хотя и сложно было поверить в то, что ее больше нет. Что она больше никогда не возьмет меня на руки, не позовет обедать, что не почитает книгу перед сном, что не поцелует на ночь… – Саймон хлюпнул носом.
Я только и могла, что смотреть на то, как старательно Саймон борется с воспоминаниями. Если я увижу слезы у него на глазах, я, наверное, разревусь сама.
– Прости, Саймон. – У меня на глаза навернулись слезы, так трогательно и печально все это было. – Заставила тебя рассказывать…
– Нет, Энн, ничего, – стараясь выдавить из себя улыбку, произнес Саймон. – Я сам хотел рассказать. Честно, просто… я никому раньше этого не рассказывал. А ведь я каждый день ее вспоминаю. Просыпаюсь утром и первым делом думаю о ней. И каждый раз перед глазами всплывает ее лицо. Как будто она наклоняется поцеловать меня перед сном. Или то лицо, которое я видел последним – из гроба. Нам велели попрощаться, а я не мог встать и подойти к гробу, где она лежала. Не мог заставить себя встать. Тогда отец поднес меня к ней, и я увидел ее в последний раз. Веришь, нет, но она ничуть не изменилась. Совсем ни капельки, казалось, что если она откроет глаза, то будет выглядеть, как всегда. Наверное, так многие говорят о дорогих им людях. Глаза она, конечно, не открыла… Тогда мы видели ее в последний раз. Ну, а потом, да что, собственно, потом? Для меня не было никакого «потом». Без нее не было ничего. – Он высвободил руки и очень неуклюже протер глаза. – Извини, совсем забыл, что парни не должны раскисать.
– Глупости, у парней ведь тоже есть чувства. Даже хорошо, если ты даешь им волю.
– Надеюсь, это останется между нами. Моя репутация и все дела, сама понимаешь. – Он улыбнулся и вернул свою ладонь на мою. – Иначе мне придется тебя убить.
Так приятно ощущать его руку на своей.
– Мог бы не уточнять. Я все понимаю.
– Да, спасибо. Знаешь, она научила меня всему, всему, что пригодилось в жизни. Я не имею в виду замену распредвала в машине, а то, что… более важно. Она научила меня самой жизни. Понимаешь? Поэтому мне без нее так плохо. К тому же в детстве ты просто не в состоянии представить, что такое может произойти с твоим любимым человеком. Вот и я совсем не был готов.
– К такому нельзя приготовиться.
– Конечно, нельзя. В любом случае это случилось, и пришлось привыкать жить без нее. Давай, наверное, на сегодня закончим об этом.
– Хорошо. – Я незаметно вытерла слезы у себя на глазах. – Все равно, извини, что заставила снова все это вспомнить, я совсем не подумала, идиотка.
– Ты не виновата в том, что я все это вспомнил, ведь я и не забывал никогда. Наоборот, спасибо тебе, что выслушала, иногда просто необходимо кому-то высказать все, что наболело.
– Это всегда пожалуйста, – просияла я, надеясь поднять Саймону настроение.
– Ладно, запомню. – Саймон тоже улыбнулся своей неотразимой улыбкой. – Ну, так, может, пойдем, пройдемся? Не хочу, чтобы ты примерзла к скамейке.
– Конечно, пойдем, хотя мне совсем не холодно.
Мы отошли от беседки и двинулись вперед по дорожке по совсем уже ночному парку. Шли молча, каждый думал о своем. Мне, например, никак не удавалось отделаться от видения темной комнаты, где маленькие Грег и Саймон ночью сидят и не понимают, что происходит с их мамой. Он тоже наверняка думал про свою маму, наверное, вспоминал что-то приятное из их общего прошлого. Засунул руки в карманы и думал. Мне вновь стало так грустно, но Саймону по сравнению со мной… Я не совсем понимала, что делаю: потянулась вперед и взяла Саймона под руку. Он остановился, посмотрел на меня, улыбнулся, а потом… прижался посильнее. Так мы и шли – прижавшись, моя голова у него на плече, а в руке порядком потрепанная ромашка.
Уже ночью, записывая мысли в дневник, я кое-что для себя поняла: