Анна Силкина – И снег будет падать на крышу (страница 6)

Евдокия Максимовна нахохлилась, словно индюшка:

– Придумаем.

***

Перед Настей лежал журнал «Модели с чертежами кроя». Настя кроила тёте Тамаре коричневый костюм с парчовым воротником и манжетами.

– А может быть и так, что хулигана подставили, – сказала она.

– Подставили?

– Ну да. Приходил незнакомый парень во двор? Приходил. Заглядывал в окно к Иванцовым? Заглядывал. Люда кричала, что он наводчик? Кричала. Теперь если что-то произойдёт, на него и подумают. А кто-нибудь мог в это время тихо сидеть дома. Или проходить мимо. И услышать. И сразу придумать, как можно крестик украсть.

– Но человек должен был знать, что Гена носит крестик, да ещё золотой!

– Да… Я и не знала, что люди такие дураки бывают – на трёхлетнего золото надевать.

– Евдокия Максимовна сказала, что ей спокойней, когда он в крестике…

– Да уж, ничего спокойней сегодняшней истории просто придумать нельзя, – Настя даже фыркнула. – Думаешь, хулиган заглянул в окно и увидел на Гене крестик?

– Ну Гена же дома в такую теплынь не носит кофту. Майка на нём, наверное.

– В общем, это может быть кто-то из соседей. Кстати, что это за Лазута такой?

– Лазарь Давыдович Ривин. Дедушка его знает. Он давно дружит с Тишковыми, они одно музучилище закончили. Дедушка сказал, что Лазарь Давыдович в Мирру Михайловну с детства влюблён и всю жизнь страдает, что она за Павла Николаевича вышла.

– Он не мог это всё организовать?

– Ты что! Он же всё время рядом был!

– А вдруг у него подельник есть?

– Нет, – я покачала головой. – Крестик не очень дорогая штука. Ну сколько в нём того золота? Взрослый человек за ним охотиться не станет. Это какой-нибудь наш ровесник, которому не на что девочку в кино сводить. Скорее всего, тот самый. Или какой-нибудь его дружок. Может, они поделили деньги. На кино и тому, и другому за глаза хватит.

***

Я поднимаюсь по ступенькам, открываю дверь в класс. С порога меня встречает гогот.

– О! Чужеродный элемент пришёл!

Я с недоумением оглядываюсь и вижу свежую стенгазету. Прямо по центру газеты – карикатура: две старинные фарфоровые куклы с надутыми лицами, в которых, однако, очень легко узнать меня и Настю. Куклы привязаны друг к другу тремя рядами кружевной тесьмы. Подпись большими витиеватыми буквами: «Шерочка с машерочкой». Немного ниже – целая заметка:

«В наш век кибернетики и покорения космоса в отдельных классах ещё встречаются чужеродные элементы. В нашем классе ещё недавно чужеродным элементом была только Анастасия Листовская. Но всего за два месяца она сбила с пути истинного новенькую Марту Минакову. Листовская и Минакова оторвались от коллектива, сидят вместе на задней парте, на уроках рисуют монарших особ в церемониальных костюмах и читают под партой морально устаревшую литературу. По нашим данным, Листовская мечтает стать модельером, а Минакова под её влиянием захотела стать искусствоведом. Заставим шерочку с машерочкой забросить замшелые интересы и присоединиться к делам класса!»

Пока я пробегаю глазами последние строчки, хлопает дверь. Это пришла Настя.

И тут же поднимается настоящий гам.

– Институтки!

– Шпингалетки!

– Кисейные барышни!

– Протащили вас наконец!

Настя сдвигает брови и решительно идёт к стенгазете. Вглядывается в карикатуру и берёт меня за руку.

– Идём за парту.

Мы с достоинством усаживаемся на свои места – точнее, Настя с достоинством, а мне всё-таки неуютно.

– Слышь, гимназистки! – К нам оборачивается Лёнька. – А вы помните, что вам завтра дежурить?

…Утро следующего дня. Мы, как положено дежурным, приходим первыми. Я мою доску и поливаю цветы, Настя мастерски, чуть не танцуя, орудует шваброй.

Потихоньку появляются одноклассники. Влетает, размахивая портфелем, Жорик. Подтягиваются Армен, Алёна, Ваня и другие. Жаль, Димка болеет: был бы он с нами, может, и карикатуры бы никакой не было.

Почти весь класс в сборе. Последним прибегает Лёнька. И с порога застывает перед нами.

– Что это?! Смотрите! Что это у них?!

Мы переглядываемся и упираем руки в бока.

У нас на руках вместо повязок дежурных – другие повязки, кружевные, нарядные, жёлтая и розовая. На них витиеватыми буквами вышито: «Шерочка» и «Машерочка».

– Зашибись! – Вырывается у Жорика. – А я и не заметил! Девчонки, вы клёвые!

***

Я проснулась почти в полдень и подумала, что удивительно мало времени мне понадобилось, чтобы перейти на ночной образ жизни.

– Ох, барышня! – Воскликнула Люда с непередаваемой иронией в голосе, когда я выползла из комнаты, протирая кулаком глаза.

– Добрый день, – протянула я сквозь зевок.

– А у меня для барышни новость. Барышня с понедельника работать пойдёт!

Сон с меня сдуло, как шляпу на ветру.

– Уже?! – Воскликнула я.

– А что, разве не пора?

– Я думала, хотя бы с октября… Такая хорошая погода!

Люда рассмеялась.

– Анатолий Сергеевич договорился, чтобы тебя на полставки взяли. Так что на погоду время точно будет.

– А куда? В Ленинку?

– В детскую какую-то библиотеку.

– Ну-у… В детскую! Я в Ленинку хотела. Или хотя бы в Иностранку.

– Ничего, всего-то до весны! Иди скорей умываться, я яичницу пожарю. Со сладким перцем!

Люда нашла лучший способ сгладить моё огорчение. Со сладким перцем я съела бы даже тушёного крокодила.

***

В час дня я зашла в первый подъезд, поднялась на второй этаж и позвонила в дверь Иванцовых.

Из глубины квартиры раздался тяжёлый старческий вскрик. Василий Васильевич Иванцов, муж Евдокии Максимовны, уже целый год лежал парализованный. Раньше он был профессором, как и мой дедушка, и о переменах, которые с ним произошли, больно было даже думать.

Евдокия Максимовна открыла дверь, на меня дохнуло тем своеобразным тяжёлым воздухом, который бывает в доме с лежачими больными. К Иванцовым пару раз в неделю приходила помощница, но это помогало слабо.

– Марта? – Иванцова удивилась и нахмурилась.

– Здравствуйте, Евдокия Максимовна. Я по делу, на две минутки. Можно?

Она нехотя впустила меня в прихожую. И я сразу взяла быка за рога, как умела.

– Евдокия Максимовна, – сказала я, – у вас, наверно, нет времени ходить по ломбардам и искать Геночкин крестик. Я подумала и решила, что я должна помочь. Вы мне не подскажете, где искать?

Честно говоря, краем мысли я надеялась, что она откажется.